?

Log in

No account? Create an account

Африка

Охота на гигантов

(опубликовано в "Независимой газете")

Лет тридцать назад, когда «развитой социализм» в СССР уже перешёл в свою заключительную стадию - «перестройку», небольшое африканское государство обзавелось советской военной техникой. Территория его изрезана реками, лагунами и лиманами, и тамошней армии потребовались понтонно-мостовые парки, плавающие танки и бронетранспортёры.

Вместе с партией ПТ-76 и БТР-60 в страну прибыли советские военные специалисты и переводчики, среди которых оказался и я. После подготовки местных экипажей наши боевые машины стали совершать регулярные марши вглубь территории, чтобы основательно потренировать личный состав и испытать нашу технику в тропиках.

Мы разъезжали по грунтовым дорогам, больше похожим на высохшую пашню, по травянистым саваннам, продирались сквозь заросли кустарников и лихо преодолевали водные преграды. Днём нас донимала жара, вечером – комары, а к ночи мы обычно возвращались домой и спали, что называется, без задних ног и сновидений.

В одну из таких поездок мы завернули в деревню, стоявшую на берегу реки. Там нас встретил вождь племени в сопровождении своих многочисленных подданных. На них были пёстрые рубахи, штаны, юбки, изрядно выцветшие и совсем свежие, кто-то просто обернулся куском ткани, подростки бегали в трусиках, а малыши и вовсе нагишом.

Они окружили нас плотной, лопочущей толпой и принялись разглядывать технику. Вождь вежливо поинтересовался, куда мы едем и не нужна ли нам какая-либо помощь. Мы поблагодарили его за радушие и предложили ему совершить водную прогулку на плавающем танке.

Глава племени был смышлёный малый. Он внимательно осмотрел ПТ-76, потом подошёл к БТР и объявил, что поплывёт только на нём. На вопрос «Почему не на танке?» вождь с проницательной ухмылкой похлопал рукой по колёсам бронетранспортёра и пояснил, что в них воздух, а следовательно, машина будет держаться на поверхности. Потом указал на гусеницы и опорные катки танка и сказал, что «здесь одно железо, которое может утонуть». Словом, проявил подкованность в вопросах физики.

Пришлось продемонстрировать плавучесть ПТ-76 и его ходовые качества на воде. Увиденное привело главу племени в восторг, и он обратился к нам с неожиданной просьбой: помочь его деревне в предстоящей охоте на гиппопотама. Указав на пушку танка и крупнокалиберный пулемёт КПВТ, установленный на БТР, вождь заявил, что с такими вооружением им не страшен даже самый огромный и буйный бегемот. Определённо, человеку нельзя было отказать в сообразительности.

Надо пояснить, что африканцы, обычно, охотники поневоле. В отличие от западников и россиян, это занятие для них - не развлечение, а средство выживания. К примеру, чтобы отвадить слонов от общинных угодий, крестьянам приходится отстреливать наиболее нахальных животных.

Для этого они используют не какие-то сверхмощные ружья с разрывными пулями, описанные Луи Буссенаром, а старые, заржавленные винтовки времён Первой мировой. Пуля, пущенная слону в грудь, пробивает его навылет, животное теряет способность передвигаться, и охотники добивают его чем попало, как поступали наши предки с мамонтами в стародавние времена.

Но иногда слоны оказываются виноваты лишь тем, что людям банально хочется кушать, как у Крылова, и спасение урожая используется лишь как предлог. Богатую добычу потом с аппетитом уплетают всей деревней и спустя какое-то время с нетерпением караулят очередную.

Встретив однажды участника подобных трапез, я полюбопытствовал, на какое мясо похожа по вкусу слонятина. Тот задумчиво почесал курчавую макушку и сказал:
- На ослятину.
Таким образом вкус слоновьего мяса остался для меня тайной.

Чтобы крестьяне не голодали в засушливый сезон, власти иногда разрешают им забить нужное число гиппопотамов. К несчастью для последних, неурожаи там случаются часто, и такая охота у местных жителей давно и хорошо отлажена. С одним из её способов мы познакомились совершенно случайно.

Во время очередного испытания техники наша группа изрядно упарилась и решила ополоснуться в речке. Чтобы не искушать здешних крокодилов, мы плескались у самого берега на хорошо просматриваемом мелководье. Однако, один из переводчиков, видимо, перегрелся на солнце, забыл, где он, и, сиганув с разбега в глубокое место, размашисто поплыл на середину реки.

Вскоре над водной гладью пронёсся его истошный вопль. Пловец беспомощно зашлёпал по воде руками и попытался вернуться назад. Но не тут-то было. Голова его то скрывалась под водой, то вновь появлялась, но сам он оставался на месте. В глазах несчастного был ужас, а широко раскрытый рот жадно ловил воздух. Какая-то тварь крепко держала его под водой и, казалось, она вот-вот утащит бедолагу в мутные глубины.

По счастью, мимо проплывала пирога и находившиеся в ней африканцы поспешили на помощь неразумному белому купальщику. Когда они втащили его в лодку, выяснилось, что в ногу ему вонзился острый металлический крюк, привязанный к толстой капроновой верёвке. Последняя была снабжена деревянным поплавком и крепилась к дереву, стоявшему на противоположном берегу.

Местные сообщили, что снасть эта предназначена для охоты на гиппопотамов и крокодилов, а вовсе не на людей, ибо последние, из соображений безопасности, здесь не купаются. На поверхности воды мы разглядели ещё несколько таких поплавков, и все они поддерживали верёвки с крючьми. Африканцы пояснили, что, если все они вонзятся в бегемота, ему уже не вырваться, как бы силён он ни был.

Крюк, на который попался наш переводчик, оказался похож на те, что используют на мясокомбинатах для подвешивания коровьих туш, только этот был снабжён лепестком для надёжного застревания в плоти. Его пришлось извлекать в клинике с помощью скальпеля, а оставшийся после операции шрам переводчик потом выдавал за след от клыка бегемота.

Такая охота называется пассивной, но чаще местные жители организуют активную, традиционную, необычайно опасную, судя по их взволнованным рассказам. Мы выслушиваем жуткие истории о разбитых лодках и перекушенных пополам охотниках. Старики показывают страшные шрамы на руках и ногах, оставленные зубами бегемота, который, как выяснилось, является самым опасным животным Африки. На его счету - максимальное число человеческих жертв, и превосходит его в этом, что удивительно, лишь малярийный комар.

Мы отказались поддержать охотников бронетехникой, но решили понаблюдать за их древним промыслом. А уж он-то обещал быть по-настоящему зрелищным. Ожидания наши полностью оправдались, но увидеть такое вторично уже не хочется. И вот почему.

Первым делом крестьяне выслеживают зверя. Очень худые, в истрёпанных коротких штанах и рваных майках, похожие на засидевшихся без работы речных разбойников, они толпой двигаются по берегу и вглядываются вдаль. За ними, по воде, следуют лодки-долблёнки, в которых собрано всё необходимое для охоты: гарпуны, верёвки, крючья и весла.

Гарпун, с которым охотятся на бегемота, представляет собой длинный деревянный шест с полуметровым стальным наконечником, похожим на гигантскую расчёску с загнутыми зубьями. На другом конце шеста прикреплён большой поплавок из пробкового дерева.

Но столь устрашающего оружия недостаточно, чтобы добыть крупного зверя, поэтому в одной из пирог мы видим старую винтовку. На расстоянии и она бессильна против бегемота – он защищён толстым слоем сала, в котором вязнут пули, и винтовку используют лишь в заключительный момент - с двух-трёх метров.

Завидев в реке бегемотов, африканцы обмениваются взволнованными репликами и поспешно усаживаются в лодки. По команде старшего «флотилия» устремляется на животных. Люди кричат на все голоса. Одни отчаянно гребут, словно участники регаты, другие потрясают трёхметровыми гарпунами.

Завидев своих злейших врагов, бегемоты взволнованно фыркают. Они понимают, что затевают против них эти зловредные двуногие, и угрожающе выпрыгивают из воды, чтобы показать свою мощь и отпугнуть врага. Но люди продолжают приближаться. И вот всё стадо, поднимая волны, обращается в бегство.

Охотники преследуют животных, стараясь, однако, не подплывать к ним слишком близко. Бегемоты агрессивны и стремительны в атаке. Они легко и быстро передвигаются в воде, отталкиваясь от дна ногами. Почувствовав себя в ловушке, эти гиганты разметают убогие лодчонки, как щепки, вместе с охотниками и их гарпунами.

Полуметровые клыки, торчащие из нижней челюсти бегемота, совместно с верхними зубами действуют, как огромные ножницы, и способны перекусить взрослого крокодила, не говоря уже о худеньких сельских жителях. Поэтому люди рассчитывают на испуг животных, на их неспособность ощутить своё преимущество в силе.

Охотники стремятся отсечь только одного бегемота, и скоро им это удаётся. Они оттесняют его от стада, стремятся обогнать и зажать в кольцо. Они гребут изо всех сил и без устали орут. Гиппопотам то и дело выпрыгивает из воды и вновь ныряет. Но он не может долго состязаться с гребцами.

И вот со всех сторон в него летят тяжёлые гарпуны. Два или три застревают в его теле. Теперь ему не спрятаться под водой: торчащие на поверхности поплавки выдают его местонахождение. Пироги окружают животное, отрезав ему пути к бегству. Охотники умолкают и ждут, когда бегемот появится на поверхности.

Вот он всплывает, шумно отфыркивается, и острый наконечник тут же вонзается ему в шею. Бегемот мотает головой, и гарпун отлетает в сторону, ранив одного из охотников. Тот падает на дно лодки, а зверь скрывается под водой.

Он устал и не может бежать. Бегемот пытается тихо вынырнуть, но люди совсем рядом, их много, они оглушительно кричат. В животное летят всё новые и новые гарпуны, и оно вновь погружается в воду. На поверхности торчит уже целый куст шевелящихся поплавков. Охотники вплотную приблизились к бегемоту. Они уже не боятся его и своими гарпунами пытаются нащупать зверя под водой.

И тут вода перед ними словно взрывается, и в розовом от крови водовороте появляется голова бегемота. Он опрокидывает одну из пирог, и стоящие в ней люди, как горох, сыплются в воду рядом с обезумевшим животным. Но тому уже не до них. Широко раскрытой пастью бегемот хватает вонзившиеся в него ненавистные гарпуны и пытается вырвать их из тела.

Это похоже на какую-то жестокую корриду без правил. Ослабевшего гиппопотама удаётся наконец опутать верёвками. Туго перетянутый ими, он становится похож на огромную любительскую колбасу. С победными криками охотники тянут добычу на берег. «Ох, нелёгкая это работа!…», - говорят их усталые лица.

На мелководье бегемот упирается ногами в дно. Утыканный гарпунами, словно дикобраз иголками, он стоит по брюхо в воде и выжидательно смотрит на людей. Его голова и шея залиты кровью. Охотники, приблизившись, остервенело тычут в него гарпунами. Глядя на это, невольно думаешь, что танковая пушка была бы здесь более гуманным решением.

После одного из ударов животное вдруг с рёвом бросается на мельтешащих перед ним людей, и те, побросав гарпуны, с визгом разбегаются. Но бегемот останавливается. Он уже не способен сопротивляться. Человек с винтовкой осторожно подходит к нему и почти в упор стреляет ему в голову.

Выстрел не оказывает ни малейшего эффекта. Методично щёлкая затвором, охотник всаживает в голову гиппопотама пулю за пулей. Неожиданно зверь срывается с места, и охотники падают, не сумев удержать верёвки. Но этого уже не нужно: сделав два шага, бегемот валится на бок и уже не встаёт.

Люди окружают его. Они заливаются счастливым смехом и теребят бегемота руками. Добыта целая гора мяса! На берегу уже собралось всё население деревни. Приковыляли даже старики, тусклые глаза которых вдруг загораются молодым весёлым огнём при виде поверженного гиганта. Они по-детски улыбаются беззубыми ртами и что-то возбуждённо говорят друг другу - не иначе как вспоминают собственные подвиги.

Начинается разделка туши и её делёж. Он сопровождается бурными проявлениями радости: кто-то вдохновенно поёт, кто-то пританцовывает с большим куском мяса в руках. А неподалёку молодые красавицы в ярких одеяниях уже готовят гарнир. Грациозно сгибая стан, они толкут в ступе сорго, слаженно, по очереди, ударяя своими толкушками. Деревню ждёт весёлый пир!

© Владимир ДОБРИН


http://nvo.ng.ru/notes/2017-06-16/16_952_africa.html

Африка - Бенин

Особый способ

рыбной ловли

(опубликовано в "Независимой газете")

Советские военные специалисты, работавшие в Бенине, славились высоким профессионализмом: метко стреляли из пушек, виртуозно управляли танками и БТР-ми, неутомимо носились с радиостанциями по саваннам и джунглям и лихо рассекали по морю на катерах. Однако не меньшее мастерство они демонстрировали и на отдыхе - во время рыбалки.

Интересно, что до прибытия в Африку многие из них не любили удить рыбу, предпочитая более эффективные, часто запретные, способы лова. Но, оказавшись на берегу Атлантического океана, они сразу поменяли свой взгляд на это занятие и безоговорочно признали его спортом. Они увидели, каких великолепных рыбин здесь можно добыть даже на самые убогие снасти и не обладая особым умением.

Регулярно происходившие на их глазах события также сыграли свою роль. Все прибывающие в Бенин соотечественники поначалу устремлялись на пляж. Однажды там оказался и майор-артиллерист, завзятый фанат рыбалки. Он с удовольствием провёл бы выходной день с удочкой, но по настоянию жены был вынужден сопровождать её к месту массовых купаний.

На пляже майор не утерпел и, не желая терять время даром, забросил в воду закидушку с небольшой рыбёшкой в качестве наживки. Спустя час он вытянул снасть на берег и обомлел: на крючке болталась здоровенная голова барракуды, которая проглотила приманку, однако её тело, толщиной с хорошее полено, отсутствовало. Его начисто откусил другой, более крупный хищник, несомненно способный проделать то же и с ногой любого купальщика.

Из пойманной головы жена рыбака сварила уху, однако с тех пор она купалась только в волнах прибоя. Равно как и другие свидетели того улова. И это было разумно, потому что вскоре произошло не менее впечатляющее событие.

Военный моряк, приходя на пляж, рвался на простор и уплывал так далеко, что его отчаянная голова мелькала в волнах чуть ли не у линии горизонта. И вот после одного из таких заплывов он обнаружил, что неведомое существо откусило от его резинового ласта солидный кусок.

Моряк очень расстроился, поскольку ласты были чужие, и теперь ему предстояло купить владельцу новые. Он считал, что ему очень не повезло в тот день, и последними словами ругал морское чудище, ввергшее его в непредвиденные расходы.

А спустя пару дней местные рыбаки вытащили на пляж огромную акулу-молот – возможно, ту самую любительницу чужих ластов и барракуд. Посмотрев на неё, многие из купальщиков решили переквалифицироваться в рыболовов, посчитав, что лучше самому ловить рыбу, чем ждать, когда она поймает тебя.

Правда, они знали, что одному африканцу не повезло даже на рыбалке. Он ловил на закидушку и, чтобы добыча не вырвалась, наматывал леску на руку. Но однажды клюнувшая рыба утащила на дно самого рыбака. Бедолага не успел освободиться от запутавшейся лески, и больше его не видели.

Однако, этот трагичный случай не смутил наших соотечественников. Они уже не сомневались, что по выходным гораздо интереснее посидеть с удочкой, чем бессмысленно плескаться в воде и неосмотрительно подставлять своё тело экваториальному солнцу.

Накануне рыбалки среди военспецов царил ажиотаж, которого я поначалу не понимал и считал неопасной формой массового помешательства. Они говорили только о рыбной ловле, активно обменивались крючками, леской, поплавками, выпрашивали друг у друга грузила, блёсны и удилища. А к вечеру расходились по домам готовить снасти.

В четыре утра говорливая толпа отправлялись к месту лова и возвращались в полдень, сияя счастливыми физиономиями, красными от солнца и неразбавленного джина. (Обратный путь их всегда проходил через бар.) Улов приносили все, даже самые никудышние дилетанты. В их сумках лежали и бурые окуни, и серебристые каранксы, и рыбы-хирурги с шипами на хвосте, и бычки, и попугаи.

Рыбаки хвастались добычей перед вернувшимися с пляжа соотечественниками, после чего делились на компании и расходились по квартирам. Рыба поступала жёнам на кухню, где чистилась и жарилась, пока добытчики приводили себя в порядок и накрывали на стол. Затем начиналось многочасовое пиршество под нескончаемые рыбацкие воспоминания, байки и анекдоты.

Увлечение начало принимать характер эпидемии, и ряды рыбаков множились день ото дня. Удочки они делали из бамбука, в изобилии росшего за городом, поплавки - из натуральных бутылочных пробок, которые у них не переводились, грузила – из пуль, а крючки везли с родины.

С наживкой всё обстояло ещё проще. Можно было купить на рынке пару рыбёшек, пошинковать и присовокупить к ним с полкило мелких креветок, которые стоили здесь копейки, поскольку местные жители с утра до вечера черпали их корзинами в окрестных лагунах.

У моего приятеля Саши Панова был особый бзик. Он ловил исключительно на спиннинг, однако хорошие блёсна ни в Бенине, ни тем более в СССР не продавались. Поэтому приятель изготавливал их сам. Его поделки пришлись по вкусу здешним барракудам и тунцам, и они срывали их одну за другой.

Панов неутомимо вытачивал новые, пребывая в постоянном поиске материала. Больше всего его привлекали ножи и ложки из нержавейки и мельхиора. А уж столовые приборы из серебра, привезённые моей женой для дезинфекции питьевой воды, приводили Сашу в полный восторг.

Обедая у нас, он с вожделением пялился на них и сокрушался, что такие красивые вещи пропадают, можно сказать, зря. Панов предлагал продать ему хотя бы пару ножей и ложек, расписывая, какие восхитительные блёсны из них получатся. При этом, ручки от них обещал вернуть.

Приписывая людские слабости морской фауне, он полагал, видимо, что чем благороднее металл, тем более крупная рыба на него клюнет. Но серебро было фамильное и продаже не подлежало, и это сильно его расстраивало. Пришлось прятать от Панова дорогие блестящие предметы, чтобы он не изводил себя и других.

Однако, ему и без них хватало поводов для страданий. Саша не мог спокойно смотреть на роскошные удочки западных туристов и дипломатов, а также на огромных рыбин, которых они то и дело таскали из воды.

Наши и западники рыбачили в одном месте - в акватории здешнего порта, с высокого мола, сложенного из камней и бетонных тетраподов. Иностранцы забрасывали крючок с его гребня. Длинные, упругие удилища и безынерционные катушки позволяли им это делать. Наши были вынуждены стоять у самой воды, вцепившись в свои допотопные, а то и просто самопальные удочки, часто не выдерживавшие сопротивления крупной добычи.

Западники спокойно прогуливались поверху и лёгким взмахом удилища со свистом отправляли блесну далеко в море. Наши, глядя на них, лишь завистливо крякали и качали головой. В СССР подобные снасти не продавались, а в Африке стоили так дорого, что о них нельзя было и мечтать. Советских утешало лишь то, что рыба срывалась и у богатых буржуинов, и они тоже расстраивались и громко, нараспев матерились на своих языках.

И вот по случаю революционного праздника наши военные объявили конкурс по рыбной ловле. На нём они старались не только обойти соотечественников, но и надеялись показать западникам, как надо рыбачить, даже отставая от них в экипировке. Политические противники были рады утереть друг другу нос не только в работе.

Однако, в тот день советским не везло. Рыба вырвала у танкиста единственную удочку и утащила её на дно. Он пытался нырять за ней, но место было глубокое, и в итоге ему пришлось уныло слоняться по молу, выспрашивая, нет ли у кого запасного удилища. Все, включая западников, сочувствовали ему, но помочь ничем не могли.

Не задалась рыбалка и у Панова, стоявшего на скале в окружении местных зевак. Забрасывая блесну, Саша так неистово размахивал удилищем, будто отбивался от стаи собак, и, если бы он случайно зацепил крючком кого-нибудь из зрителей, то, несомненно, забросил бы в море и его.

Вскоре над молом пронёсся его победный рёв. Не знаю, какой пробы была его сегодняшняя блесна, но похоже, он подцепил ту рыбину, о которой мечтал. Панов изо всех сил удерживал согнутую в дугу удочку, отчаянно трещал катушкой и страстно матерился.

Рыба металась в полусотне метров от него, сверкая боками на солнце. Похоже, это был тунец. И западники, и соотечественники забыли о своих поплавках и увлечённо наблюдали за поединком.
- Подтягивай! – истошно орали одни.
- Трави! - надрывались другие.

Словно не желая никого обижать, Панов то отпускал рыбу, то вновь подтягивал её к себе. Леска натянулась, как струна, а страсти накалились до того, что болельщики едва не сцепились между собой.

Когда рыбе оставалось до берега метров двадцать, удочка вдруг распрямилась, Панов подался назад и, потеряв равновесие, уселся на острые камни. Леска беспомощно легла на воду. Саша испустил звериный, полный страдания стон, причём, боль от падения была мелочью в сравнении с болью утраты.

«Отпускать надо было!» - выкрикнул кто-то. Панов попытался огреть его удилищем, но советчик своевременно отскочил. Какое-то время Саша с тоской и обидой смотрел на воду, словно надеясь, что рыба вернётся и хотя бы отдаст блесну, потом выругался и побрёл к машине. По дороге он увидел, как один из западников вытащил из воды великолепного каранкса.

Однако, в тот день советские рыбаки всё же посрамили буржуев. И вот как это произошло.
Артиллерист нашёл место, у которого собралась стая мелкой рыбёшки, и надёргал её столько, что не смог унести улов в одиночку. Он занял третье место.
Второе присудили танкисту, который от отчаяния всё же донырнул до своей удочки, а на крючке её оказался огромный, почти метровый окунь.

Но всех переплюнул замполит. Это был рыбак от Бога, прекрасно изучивший повадки и вкусы рыбы, видимо, сходные во всех уголках водного мира. Поэтому особое внимание он уделял наживке, которую выискивал в траве, в земле или в какой-нибудь разлагающейся дряни. А иногда и собственноручно стряпал у плиты, причём дольше, чем его жена готовила обед из четырёх блюд.

Казалось, он нюхом чуял рыбу и потому выбирал всегда самое удачное место. Он одинаково успешно ловил на длинную удочку, на короткую, а также совсем без удочки, то есть на закидушку.

Вот и сегодня замполит нашёл поистине волшебный закуток и, к тому же, ловил каким-то небывалым, не виданным доселе способом. Стоя на камне, он, словно сеятель, бросал в воду прикормку и осторожно опускал туда большой металлический крюк, привязанный к обычной бельевой верёвке и, что самое удивительное, без всякой наживки!

Какое-то время замполит внимательно вглядывался в прозрачные морские глубины, затем резко тащил верёвку наверх, и на поверхности появлялась здоровенная трепещущая рыба, зацепившаяся за крюк не ртом, как водится, а боком, спиной или брюхом. Это было поразительно!

Так получается, когда ловишь на самодур, то есть на унизанную пустыми крючками леску. Если забросить её в стаю рыб и постоянно подёргивать, то те по глупости будут хватать голые крючки или случайно цепляться за них телом.
Но замполит действовал иначе! Он сыпал прикормку, опускал крюк и терпеливо ждал, когда верёвка дёрнется сама. И каждые пять-семь минут вытаскивал добычу, после чего повторял цикл действий.

Западники не верили своим глазам. Они стояли за ним со своими навороченными спиннингами и остолбенело пялились на невиданное зрелище, обмениваясь недоуменными репликами. Некоторые забрасывали рядом свои крючки с нанизанными на них аппетитными креветками, однако у них не было ни малейшей поклёвки, а наш рыбак таскал одну рыбину за другой.

Так продолжалось до тех пор, пока на поверхности не появился аквалангист с подводным ружьём в руке. Стало ясно, что это он стрелял плывущую на прикормку рыбу и насаживал её на крюк. Раскусив фокус, западники хохотали, как сумасшедшие, а один из них даже бросил свою удочку, чтобы отсмеяться всласть.

Подводным охотником оказался моряк с советского судна, прибывшего недавно в Бенин. Он тоже решил поучаствовать в конкурсе и, поскольку орудие лова оговорено не было, выбрал гарпунное ружьё. В тандеме с замполитом они заняли первое место и в тот же день весело обмывали заслуженную победу.

© Владимир ДОБРИН


http://nvo.ng.ru/notes/2017-05-12/16_947_fishing.html

ВИИЯ

Осторожно: газы!

(опубликовано в "Независимой газете")

После вступительных экзаменов и зачисления в Военный институт иностранных языков вчерашние абитуриенты отправились на лагерные сборы. Они проходили в Московской области, по соседству со знаменитым Звёздным городком.

Там было всё, что нужно для военной подготовки и скромного отдыха: спортивные площадки, плац, футбольное поле, открытый кинотеатр со скамейками без спинок, импровизированный бассейн (мутный пруд, окружённый мостками и прозванный «акваторией») и два десятка одноэтажных деревянных строений, где разместились учебные классы, жилые помещения для офицеров, штаб, склад, столовая, санчасть, душевая и кафе.

Четверть территории занимал палаточный городок. Ряды четырёхугольных брезентовых шатров оливково-зелёного цвета тянулись метров на триста. Палатки были посажены на так называемые гнёзда - дощатые ограждения высотой около метра. В каждом «гнезде» ютились шесть-семь «птенцов» - одна языковая группа. Спали они на деревянном помосте полуметровой высоты, на который клали матрацы, подушки и одеяла.

За палатками начинался лес, посреди которого прятался Звёздный городок, обнесённый глухим бетонным забором метра три высотой. Вдоль него, с наружной стороны, тянулась широкая тропа, хорошо утрамбованная курсантскими ногами благодаря ежедневным кроссам.

Сразу по прибытии один из вновь поступивших сообщил начальнику курса, что хочет вернуться домой. Он смущённо пояснил, что не может спать рядом с незнакомыми людьми, обходиться без горячей воды и так долго бегать по утрам. О самом сильном своём впечатлении, произведённом большим выгребным туалетом, он застенчиво умолчал.

Но сына высокопоставленного военного нельзя было так просто отпустить восвояси по одной его просьбе. И чтобы уговорить его «немножко потерпеть», пришлось задействовать начальника лагерного сбора и заместителя начальника института, генерала-фронтовика, примчавшегося в лагерь вместе с матерью и бабушкой курсанта. Отец его приехать не смог, поскольку мотался между Европой и Америкой, решая важные государственные вопросы.

Прибывшие хором убеждали «мальчика» остаться, говорили, что «тяжело в учении, легко в бою», однако тот стремился «в бой» ещё меньше, чем «в учение». Он канючил, что военная жизнь не для него и что он хочет вновь стать гражданским человеком. Но после долгих уговоров всё же пообещал потерпеть какое-то время.

Жизнь в лагере управлялась сигналами трубы, звучавшими из вездесущих громкоговорителей. Самым неприятным был «подъём». Он раздавался в шесть утра и сопровождался зычными криками сержантов, неуверенным подвыванием дневальных и руганью пробуждающихся курсантов.

В трусах и майках, ёжась от утренней прохлады, они выскакивали из палаток и наперегонки бежали в туалет. Дистанция - метров двести. Но это была лишь разминка перед трёхкилометровым кроссом. А он был непростым испытанием для подавляющего большинства новобранцев, не делавших до этого даже зарядку.

Казалось, трассе нет конца. Бежишь полем, потом лесом, думаешь: «Вот сейчас он кончится, и мы в лагере». Ан нет! Выбегаешь на опушку и видишь дорогу, уходящую за горизонт. И боишься, что организм не выдержит…
Кто-то обязательно отставал, а некоторые вообще садились на землю, говоря всем своим видом: «Лучше пристрелите!»

Последние сто метров новички бежали, согнувшись пополам и мотаясь из стороны в сторону. Многие сразу подумали: а не срезать ли дистанцию? Но преподаватель прочитал их мысли.
- Напрямки через лес бежать не пытайтесь, - предупредил он. - Там непроходимое болото. Можно утонуть. – Он добродушно ухмыльнулся: - Есть тут один курсант, Дольцев его фамилия. Хотел срезать и…, - преподаватель хохотнул: - Увяз по пояс! Еле вытащили!

После кросса все шли к умывальникам. Они представляли собой горизонтальную трубу с торчащими из неё водопроводными кранами, под ними - длинное металлическое корыто с открытым сливом, над ними – навес. Вся конструкция выкрашена в небесно-голубой цвет, и вода в ней только холодная, почти ледяная, даже в самую жаркую погоду.

На физо капитан Киров, экс-чемпион Европы и неоднократный чемпион СССР по греко-римской борьбе, показывал нам приёмы самбо. Выглядел он эффектно. Курсанты старались не шалить на его занятиях, чтобы не попасть к нему в спарринг-партнёры, на которых он демонстрировал свою борцовскую технику.

В этой роли первокурсники чувствовали себя неуютно. Когда на хилого юнца неотвратимо надвигалась гора мышц и мощные руки смыкались вокруг его субтильного торса, бедняга обмякал, становясь похожим на тряпичный манекен, который не то что бросать, укладывать на мат приходилось бережно, чтобы, не дай Бог, что-то ему не повредить.

Да и что говорить о самбо, когда многим ещё надо было научиться подтягиваться нужное число раз. Были и такие, кто не подтягивался ни разу, а лишь кряхтел и стонал, пытаясь опереться ногами о воздух. Некоторые не могли и просто висеть. Норму выполняли лишь поступившие из армии, а один из них мог подтягиваться до бесконечности, отдыхая и даже подрёмывая в висячем положении, подобно ленивцу.



Родительская подпитка

Сигнал «на обед» был самым приятным. По нему у курсантов, как у павловской собаки, сразу выделялась слюна, и пресная каша с невыразительным супом с каждым днём воспринимались всё лучше. А уж когда в воскресенье приезжали родственники, гружёные сумками с домашней едой, новобранцы объедались так, будто на следующий день ожидался конец света.

Перед безудержным, раблезианским обжорством устраивали спортивные состязания. На глазах родителей курсанты проводили эстафету, в которой нужно было пробежать дистанцию, преодолеть полосу препятствий, разобрать и собрать автомат и бросить в цель гранату. В пылу соревнования, в случае неудач, эстафетчики иногда выкрикивали слова, от которых чопорные мамы и бабушки смущались и поёживались. Но такие мелочи не омрачали их праздничного настроения.

Затем гости с ненаглядными чадами располагались в тени кустов и приступали к трапезе. Курсанты поглощали еду в неимоверных количествах, но как они ни старались, умять всё привезённое возможности не было, поскольку родители старались обеспечить их съестным на неделю.

Большая часть продуктов оставалась несъеденной. Но где их держать? Холодильников в палатках не было, еда могла испортиться и повредить здоровью, поэтому хранить её курсантам запрещалось. Однако выбрасывать такую вкуснятину рука не поднималась. Ведь тут были и домашние пироги с разнообразной начинкой, и жареные куры, и колбаса с сыром, и сладкая выпечка, и даже дефицитная в то время вобла! Не говоря уже о восхитительных консервах, покупных и домашних.

И курсанты прятали всё это в палатках, под дощатым настилом, на котором спали. Но если закрытые банки можно было спасти от насекомых и прочей живности, то всё остальное сразу же становилось их добычей. В постелях появлялись полчища муравьёв, под полом шуршали мыши. А когда в отдельных палатках возник устойчивый запах тухлятины, начальство решило навести порядок.

В расположении первокурсников провели рейды, напоминавшие времена большевистской продразвёрстки. Дневальные во главе с курсовым офицером ходили по палаткам, поднимали доски и извлекали из-под них горы провианта. Его тут же грузили на носилки и тащили на помойку, до которой, к счастью, большая часть еды всё же не доходила.



Феноменальная память

Занятия по общевоинским уставам проводил курсовой офицер - молодой лейтенант, нервный, дотошный и злопамятный. Зачитывая очередную объёмистую статью, он вдруг увидел, что один из курсантов задумчиво смотрит в окно.
- Ворон считаете? – окликнул его офицер. – Повторите хоть что-нибудь из прочитанного!

Как же он изумился, когда курсант без запинки, слово в слово принялся цитировать озвученную статью! Лейтенант подскочил к его столу, чтобы выяснить, куда он подглядывает, но ничего не обнаружил. Оказалось, что парень всё-таки слушал его, хотя и смотрел при этом в окно. Он обладал великолепной памятью, и подобные фокусы потом не раз демонстрировал преподавателям и однокурсникам.



Газовые атаки

Львиная доля учебного времени в лагере посвящалась тактике. Преподаватели с военной кафедры, в основном, полковники и подполковники, обожали гонять курсантов. Они с ностальгией вспоминали собственную молодость, учёбу под руководством наставников-фронтовиков и с нескрываемой радостью показывали виияковцам, как надо учиться военному делу.

Вчерашние школьники, участвовавшие до этого лишь в пионерской «Зарнице», теперь «ходили в поиск», «снимали часовых», «добывали языка» и по-настоящему рыли окопы, как индивидуальные, так и полного профиля. Животы их постепенно втягивались, а физиономии вытягивались.
Но это были цветочки. Вскоре им выдали противогазы и после кратких теоретических занятий провели так называемое окуривание.

Чем-то оно напоминало древний магический ритуал, до сих пор существующий у отдельных народов и носящий, что интересно, то же название. Но если те люди отгоняют окуриванием злых духов и насекомых, то в нашем лагере его устраивали для испытания противогазов и их владельцев. И проходило оно, что интересно, без дыма.

Выглядело это так. На поляне устанавливали высокую брезентовую палатку площадью четыре на четыре метра, с прозрачными целлулоидными окнами и без вентиляции. Внутри неё ставили металлическую баночку с какой-то шкворчащей субстанцией, испускающей чрезвычайно вонючий слезоточивый газ.

Получив команду, курсант надевал противогаз и заходил в палатку. Какое-то время он топтался там, поглядывая на поднимающийся от банки прозрачный, тающий дымок, и с опаской вдыхал отфильтрованный противогазом воздух. После чего, также по команде, выходил. Всё шло спокойно, пока очередь не дошла до одного из новобранцев.

Не успел он войти в палатку, как из неё тут же раздалось мычание, быстро перешедшее в рёв. В следующую секунду борта палатки начали вздуваться то с одной, то с другой стороны: бедолага явно искал выход, но не мог найти. Ядрёный газ разъел ему глаза, лишил ориентации, и несчастный теперь вёл себя, как буйный помешанный в изоляторе с мягкими стенами.

Преподаватель и один из сержантов кинулись ему на помощь. Надевать противогаз им было некогда, потому что рёв усилился, а палатка вдруг затряслась и накренилась. Последнее означало, что курсант врезался в подпиравший её шест. А когда офицер с сержантом ворвались внутрь, палатка завалилась и накрыла всех.

Спасатели выбирались из-под брезента, плача, отплёвываясь и ругаясь. За ними вынырнул и виновник переполоха. Он тут же сорвал с себя противогаз и принялся размазывать по лицу слёзы и сопли, вызванные не столько газом, сколько досадой и испугом. Оказалось, что находясь в палатке, он решил поправить на себе противогазную маску, чтобы не тянула кожу.

Вслед за испытанием противогазов началось их активное использование. С него, как правило, начинались занятия по тактике. Не успевала учебная группа выйти за пределы лагеря, как звучала команда «Стой! Газы!» Курсанты срывали с себя пилотки и натягивали на стриженные головы резиновые маски. Затем следовала команда «Бегом – марш».

Мотая гофрированными хоботами и тараща из-за круглых стёкол безумные глаза, курсанты пускались мелкой рысью по пыльной дороге. Тут же начинались проблемы. Если большинство новобранцев задыхалось на бегу и без противогаза, то в нём они ощущали себя, словно выброшенная на берег рыба. Вдобавок, очки масок запотевали, и курсанты, как слепые, начинали натыкаться друг на друга, матерясь и извиняясь одновременно.

А тот самый страдалец, всей душой стремившийся на гражданку, однажды потерял ориентацию, отбился от строя и потрусил в чистое поле. Ему кричали, но бедолага ничего не слышал – резина плотно закрывала ему уши. Он бежал зигзагами, очень резво, и догнать его удалось не сразу. Может быть, он хотел удрать от этого кошмара домой, в Москву? Неизвестно. Сам он ничего объяснить не смог.

Позднее, когда в кинотеатре лагеря показывали фильм «Трактористы», в котором колхозники, как один, решили для тренировки работать в противогазах, курсанты им очень сочувствовали.

©  Владимир  ДОБРИН

http://nvo.ng.ru/notes/2017-04-14/16_944_attetion.html

ВИИЯ

Институт

одарённых личностей


(опубликовано в "Независимой газете")

После болезненного удаления гланд, неодноактного прохождения медкомиссии и сбора необходимых документов я был признан кандидатом на поступление в ВИИЯ. Оставалось лишь добраться до Москвы и преодолеть на вступительных экзаменах какой-то сумасшедший, никому не известный конкурс.

Как удалось выяснить, институт этот был очень непростым. В нём изучали десятки языков, и среди его слушателей было немало способных, одарённых личностей. В их числе оказались и настоящие знаменитости: писатель Аркадий Стругацкий, актёр Владимир Этуш, композитор Андрей Эшпай, поэтесса Юлия Друнина, журналист и писатель Всеволод Овчинников, Фёдор Хитрук - создатель мультиков «Винни-Пух», «Фильм, фильм, фильм» и других, Олег Трояновский - постоянный представитель СССР при ООН.

Училась там Валя Борц – одна из героинь «Молодой гвардии» Фадеева. Поступал в ВИИЯ и писатель Георгий Садовников, по чьему произведению и сценарию снят культовый телесериал «Большая перемена». Однако, его не взяли по здоровью, о чём он с досадой рассказывал мне на закате своей долгой и плодотворной жизни.

В этом институте учился и Виктор Суходрев – личный переводчик Хрущёва, Брежнева и Горбачёва, работавший также с Косыгиным, Громыко, Микояном. Рассказывали, что Владимир Высоцкий, по-соседски друживший с Суходревом, тоже хотел, чтобы его сыновья стали слушателями ВИИЯ.

Собирался поступать в ВИИЯ и Николай Губенко, знаменитый актёр, режиссёр, а впоследствии и министр культуры СССР. Однако к тому моменту, в 1956 году, институт неожиданно расформировали. Почему? Об этом ходили разные слухи, но именно тогда был осуждён «культ Сталина» и в руководстве страны произошёл раскол. Говорили, что Хрущёв опасался в том числе и тех, кто был хоть как-то связан с ВИИЯ.

Спустя несколько лет ситуация успокоилась и уникальный институт был полностью восстановлен. К моменту моего поступления в ВИИЯ там учились родственники крупных военачальников прошлого и настоящего, видных учёных, политиков, деятелей искусств, бойцов невидимого фронта, а также известных чиновников от партийных до спортивных.

А уж на детей «простых» генералов и дипломатов в ВИИЯ смотрели как на самых обычных курсантов. Был виияковцем и сын Маресьева - героя хрестоматийной «Повести о настоящем человеке». Попадались там и совсем уже неожиданные фигуры, вроде молодого, но успевшего прославиться киноактёра.

В военкомате майор вручил мне необходимые документы и сказал:
- Требования на проезд до Москвы я передал Олегу Радову - это второй кандидат на поступление. Билеты на поезд сейчас не достанешь – сезон отпусков. Даже в военной кассе не купишь. Но отец Радова обещал помочь. Вот тебе их домашний телефон. Лучше будет, если вы с ним отсюда и до самого института поедете вместе. Так надёжней.

«Кто же он такой, отец Радова?» - думал я, набирая указанный номер. Ответил важный начальственный бас. Услышав, что просят Олега, говоривший крикнул властным голосом:
- Сын! Тебя к телефону!

У Олега голос и речь были нормальными, как у обычного семнадцатилетнего паренька. Он сообщил, что билеты уже приобретены и добавил:
- Подъезжай завтра к кремлю, к главному входу.
- Куда? – переспросил я на всякий случай.
- К кремлю, - спокойно повторил Олег. - Билеты привезут отцу на работу…

Имелся в виду наш городской кремль, где размещалось самое высокое начальство, республиканское и муниципальное. «Этого и следовало ожидать, – подумал я, кладя телефонную трубку. – Интересно, кто же у него отец?» Фамилия Радов ни мне, ни моим родителям ничего не говорила. Оставалось подождать до завтра.

Мы встретились в полдень у главной башни кремля. К моему изумлению, Олега подвезли на новенькой чёрной «Волге» с номенклатурным номером и водителем в служебной униформе. Это впечатляло.

Молодой Радов оказался приятным, разумным пареньком, державшимся естественно и без малейшего зазнайства. Обращал на себя внимание его прекрасный, сшитый по последней моде костюм.
- Извини за опоздание, - сказал Олег, пожимая мне руку. – У нас там (он назвал элитный жилой комплекс) всё перекопали. Долго объезжали.

После всего увиденного и услышанного взглянуть на его отца стало ещё интереснее. Мы прошли в ворота и зашагали мимо красивых, свежеотштукатуренных зданий в стиле ретро. Путь наш лежал к административному комплексу. Несомненно, предстояло посетить один из высоких номенклатурных кабинетов, поэтому я проверил, не испачкал ли по дороге ботинки.

Вскоре мы поравнялись с длинным трёхэтажным зданием дореволюционной постройки, где размещалось командование местного гарнизона. Олег сказал: «Нам сюда».
«Ах, его папа – военачальник! – сообразил я. – Вполне логично!»

За тяжёлой деревянной дверью открылся вестибюль с колоннами. Справа стоял молодой, изящный лейтенант в фуражке, с пистолетом на поясе. За его спиной застыли два рослых солдата. На ремне у каждого висел штык-нож.
Увидев Олега, лейтенант воскликнул:
- Какие люди!
Они обменялись рукопожатием.
- Отец наверху, – сообщил лейтенант и вопросительно посмотрел на меня.
- Он со мной, - пояснил Олег.

По широкой лестнице мы поднялись на второй этаж и свернули в длинный коридор, пол которого был устлан блёклым малиновым ковром. Навстречу нам попадались офицеры, от капитанов до полковников, и все они приветливо, по-свойски здоровались с Олегом.
«А папа его - большой начальник», - размышлял я, видя, как приветствуют моего спутника старшие офицеры.

Мы подошли к красивой резной двери со сверкающей латунной табличкой. На ней художественным шрифтом было выгравировано: «Начальник гарнизона».
«Ну, теперь всё понятно», - подумал я, зная понаслышке, что городским гарнизоном командует генерал. Я слегка напрягся, Олег же спокойно, без стука открыл дверь и шагнул в помещение. Я осторожно последовал за ним.

Это была просторная, хорошо обставленная приёмная с большим окном и новеньким красным ковром на полу. В углу, за столом, сидела женщина лет тридцати. Она весело улыбнулась нам и прощебетала:
- Здравствуй, Олежек! Папа сейчас занят, но я скажу, что ты пришёл.
И, сняв телефонную трубку, она доложила: - Иван Терентьевич! Тут Олег в приёмной…

Вскоре дверь кабинета открылась, и из неё вышел высокий, солидный мужчина в добротной военной форме без кителя и головного убора. На его зелёных, без просвета, погонах было по две звезды. «Генерал-лейтенант», - сообразил я.

Военачальник по-простому кивнул нам и протянул два железнодорожных билета.
- Вот, держите, не потеряйте, - произнёс он и, повернувшись к Олегу, добавил: - Матери скажи, что сегодня задержусь.
Забирая свой билет, я увидел, что пальцы отца Олега испачканы мелом. «На доске схемы чертит», - подумал я и с чувством поблагодарил: - Спасибо, товарищ генерал!

И тут произошло неожиданное: Олег, его отец и сидевшая за столом секретарша вдруг залились весёлым смехом. Я изумлённо смотрел на них, пытаясь понять, в чём дело, а те, в свою очередь, поглядывали на меня и продолжали смеяться.

- Я не генерал, - пояснил отец Олега. - Я прапорщик. Рубашка, правда, генеральская. Ну ладно, ребятки, мне некогда.
Он кивнул нам и исчез за дверью кабинета.
- У прапорщиков звёздочки меньше размером и цвет другой, - сообщил Олег. – Ну, и лампасов нету, конечно.

Это звание в Советской армии ввели незадолго до описываемых событий, и я ещё не успел приглядеться к новым погонам. Про лампасы я, конечно, знал, но не был уверен, что они всегда обязательны для генералов, а сейчас вообще не обратил внимания на их отсутствие.

Вдобавок, сбила с толку вся ситуация: отправка сына в престижный столичный вуз, городской кремль, где работает начальство, элитный жилой комплекс, генеральский кабинет, секретарша, и, наконец, чрезвычайно представительная наружность прапорщика.

- Мой отец – главный портной гарнизона, - весело говорил Олег, выходя со мной из приёмной. – Пользуется большим успехом. Обшивает не только здешнее начальство, но и командование округа. Все его ценят, но…, - он развёл руками, - повысить в звании не могут. Не имеют права.

Всё встало на свои места. Папа Олега был настоящий, уважающий себя мэтр и выглядел респектабельнее многих министров. Тогда я впервые понял, какими возможностями может обладать человек, находящийся на невысокой должности, но уважаемый большим начальством. Как тут не вспомнить графа Кутайсова, начинавшего карьеру брадобреем Павла Первого? А тут – кутюрье, модельер, художник! Лучшим из них поклоняется мир!


Таинственный институт
Вскоре мы прибыли в ВИИЯ. На входе ни вывески, ни таблички. Стандартный КПП, как в обычной воинской части. Солдатик проводил нас в канцелярию, где мы сдали предписания и продовольственные аттестаты. Следом за нами туда вошёл полковник ВВС. Поздоровавшись, он обратился к начальнику канцелярии:
- Вы получили документы на абитуриентку Божоль?
– Вы её папа? – спросил начальник.
- Я адъютант её папы, - ответил полковник.

Поселили нас в одном из дореволюционных кирпичных корпусов. Абитуриентов там собралось несколько сотен, и это были только приезжие – москвичи жили дома. Теми и другими командовали сержанты, ефрейторы и солдаты, только-только поступившие в ВИИЯ из армии. Был даже один главстаршина – весёлый и разбитной морячок, похожий на киношного анархиста.

Армейцы, стараясь не материться, что давалось им с большим трудом, вывели абитуриентов во двор, превратили болтливую толпу в неровные колонны и повели в столовую.
Там нас ждали водянистые щи без мяса, перловая каша - «шрапнель», безвкусный чай, вчерашний хлеб и кругляшки сливочного масла.

По возвращении из столовой, я обнаружил на своей койке здоровенного амбала. Он был года на три старше меня, поступал в институт после армии и был уверен, что дедовщину пока ещё никто не отменял. А койка моя считалась «козырной», поскольку стояла у окна.

На мой вопросительный взгляд верзила спокойно и уверенно произнёс:
- Я здесь буду спать.
- Я тебе не советую, - её спокойнее сказал ему Олег.
Это было произнесено так невозмутимо, что амбал опешил, после чего, не говоря ни слова, забрал свои вещи и исчез. Больше я его не видел. Нигде.

По вечерам абитуриенты собирались в институтском скверике, отделённом от города высокой металлической оградой. Её внешнюю сторону плотно облепляла абитуриентская родня - в основном, мамы и бабушки. Лица их были взволнованы. Меж прутьев решётки они просовывали своим чадам термосы и свёртки с едой.

Остальные абитуриенты, сидя на скамейках, обсуждали проходной балл.
- Прапорщик сказал, что будет двадцать три, - уверял один.
- А буфетчица, которая пирожки приносила, говорила, что двадцать два, - усмехался другой.

Самые опытные надеялись на связи. Главный сантехник ВИИЯ, куривший вместе со всеми на скамейке, заявил:
- Если мой сын в этом году опять не поступит, я весь институт в дерьме утоплю!

Время от времени подходили курсанты и с серьёзным видом опрашивали абитуриентов, на кого те хотели бы учиться – на нелегалов, на разведчиков под «крышей» или на диверсантов.
- Первые получают больше всех, - сообщали они. - Но их могут запросто упечь в тюрягу. Под «крышей» работать спокойнее. Особенно с дипломатической неприкосновенностью. Но это не так азартно. А самая романтика – у диверсантов.

Курсанты советовали абитуриентам побыстрее определиться с выбором и написать заявление, чтобы застолбить место в нужной группе. Иногда они объявляли набор прямо тут, в скверике, записывая фамилии желающих. Многие поступающие знали, что это розыгрыш, но немало было и тех, кто клевал на эту удочку, забавляя присутствующих.

Олег не захотел учиться в ВИИЯ. Военный институт показался ему слишком военным. Сидеть первые три года на казарменном положении, ходить строем в столовую, бегать по утрам кросс и гулять по городу лишь раз в неделю – всё это ему не понравилось. Поэтому он даже не стал сдавать экзамены, вернулся домой и поступил в обычный гражданский ин-яз.

Спустя пару лет я приехал на каникулы в родной город и случайно встретил Олега. Он был вполне доволен жизнью и ни о чём не жалел. Каждому своё.

© Владимир ДОБРИН

http://nvo.ng.ru/notes/2017-03-17/16_940_institut.html

Profile

Профиль
vladimir_dobrin
vladimir_dobrin

Latest Month

December 2017
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31      

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel