?

Log in

Previous Entry | Next Entry

В граде Абаде (повесть)

4

В один из дней переводчикам не удалось пораньше «свинтить» с работы. Начальник отделения проводил служебное собрание, посвящённое вопросам дисциплины и соблюдению распорядка дня. Толчком для него послужили очередные «залёты», то есть нарушение воинской дисциплины.

В этот раз героем дня оказался тот самый Николай Красовский, старлей, арабист и здешний чемпион по кроссвордам.

Максим неоднократно встречал его в «казино». Коля всегда был одет с подчёркнутым блеском, во всё заграничное, а на руке его сверкал «Ролекс» размером с небольшой будильник. Мужественное, словно высеченное из камня, лицо, волевой подбородок и орлиный нос делали его похожим на Керка Дугласа.

Представляясь, Красовский с достоинством кивал на манер офицеров царской армии, и вообще, производил впечатление благородного и порядочного человека.

Сегодня ему не повезло. Лозовой, стараясь выглядеть строгим, попросил Колю встать, словно подсудимого, после чего огласил суть обвинения:
- Вчера вечером, в гостинице, вы опять были пьяны. Мягко говоря. Вас носили на руках, будто знаменитость какую. И это не в первый раз. И не во второй. Вы можете сказать, сколько это ещё будет продолжаться?

Красовский с задумчивым видом переминался с ноги на ногу, как бы размышляя над поставленным вопросом, а начальник, которому уже давно надоели собственные монологи на эту тему, вяло продолжал:

- Ну не может нормальный человек столько пить! Может, пора подумать о принудительном лечении?
Кто-то из собравшихся фыркнул от смеха. Коля же тяжело вздохнул и возвёл глаза к потолку.

- И собутыльников ваших знаем! - говорил начальник. - Я не буду называть фамилии… - Он подумал секунду и продолжил: - Но вы встаньте, товарищ Архаров! О вас речь!

Поднялся тот самый капитан, спавший на стуле и стёрший с карты мира государство Маврикий.
- Ну в чём дело?! – уныло спросил начальник. - Что ж вы так пьёте?!

Сидевший рядом с ним заместитель задумчиво вздохнул:
- А чего ж не пить, ежели хорошо идёт?
Кто-то вновь хмыкнул, а Лозовой печально продолжал:

- Архаров ещё и на службу опаздывает. Позавчера у него кран потёк, а сегодня канализацию прорвало… И он её якобы затыкал… Но когда приехал, пахло от него почему-то не фекалиями, а водкой…

Когда собрание закончилось, оба обвиняемых бодрым шагом поспешили к остановке, опережая всех и весело обсуждая речь начальника. Их догонял Тёзка.

- Бормотушники! - усмехнулся Петров, глядя им вслед.
- Почему? – поинтересовался Максим.
- Портвейн очень любят. И советский вермут, - пояснил Миша. - Предпочитают всему остальному. У них ритуал: сразу после работы - в разлив. Не в такой, где Ленин скрывался, а в духан.

- Что ж они загульные такие? – удивился Максим. – Вроде, толковые ребята, начитанные…
- Из очень хороших семей, к тому же, - добавил Миша.

Максима расстраивало и даже пугало, что такие образованные, способные и симпатичные ребята не могут найти себе более интересного занятия, чем ежедневное пьянство, способное надолго задержать их отъезд отсюда. Не говоря уже о несчастных случаях и алкогольной зависимости.

Вскоре, когда в стране был введён полусухой закон, Максим вполне понимал намерения его инициаторов. Жаль только, что не устранялись причины массового пьянства.

Выдохшаяся, оторванная от жизни идеология и отвлечённая пропаганда, державшиеся из последних сил на вранье карьеристов, глупцов и жуликов, лицемерие и замалчивания, пустые прилавки и коррупция на всех уровнях приводили людей в уныние.

И не было ни малейшего ощущения приближающихся перемен, каких-то увлекательных перспектив. А значит, не было надежды хоть на какое-то улучшение ситуации.

Все законопослушные граждане в то время хотели работать за границей. В советских учреждениях, конечно, поскольку эмигрировать из страны было сложно, а просто трудиться за рубежом на вольных хлебах - невозможно. Зато в загранкомандировках можно было получать нормальные деньги, не нарушая уголовный кодекс.

Для виияковцев такая ситуация усугублялась и своими причинами. И главная из них - разочарование. Поступив в столь престижный институт и успешно обучаясь в нём, они рассчитывали на более интересную работу и на более приличные условия жизни.

Да, зарплата почти вдвое выше средней по стране. Но не деньгами одними сыт человек. Мечта не должна слишком уж расходиться с действительностью. Пусть они допустили какую-то оплошность или недисциплинированность, за что и попали сюда. Но ведь подобные, а то и более тяжёлые проступки совершали и другие выпускники, но «лапа» помогла им выйти сухими из воды, отправила работать за границу или оставила в Москве.

Так рассуждали многие переводчики. И осознавать подобную несправедливость было нелегко. Хотелось залить обиду алкоголем, забыться, а поскольку с отрезвлением неприятные мысли возвращались, выпивка требовалась регулярно.

                      *

И вновь гостиница. Каждую ночь в ней что-то случалось. Время от времени приносили «тело», то и дело роняя его в коридоре. Потом приходил дежурный и громко отчитывал нарушителей покоя.

А однажды случилось настоящее ЧП. Всю гостиницу вдруг заволокло едким дымом, послышались крики, и постояльцы в исподнем начали выбегать в коридор.

Кинулись искать, где горит, и в одной из комнат обнаружили тлеющий матрац, а на нём - спящего прапорщика. Он лежал навытяжку, с закрытыми глазами, со всех сторон окутанный дымом, и походил на какого-то жароупорного йога. От ожогов его спасло то, что матрац под ним был мокрый и тлел лишь по краям.

Прапорщик не проснулся, даже когда его выносили из комнаты, и только отчётливо произнёс во сне: «Так держать!»

Были проблемы и другого порядка, можно сказать, культурного. Как-то вечером, когда переводчики сидели в холле и смотрели телевизор, в гостиницу вошёл молодой лейтенант в шинели и с чемоданом в руке.

Казалось бы, ничего особенного, если бы в другой руке он не держал футляр для скрипки. Возможно даже, со скрипкой внутри, что было бы ещё удивительнее. Этакий невысокий блондин в одинаковых ботинках, с футляром для скрипки.

Ладно бы пришёл с барабаном или с горном, с трубой или баяном, наконец, хотя и это было бы необъяснимо, поскольку нигде рядом не было военного оркестра.

Скрипка плохо вязалась с офицерским имиджем. Ещё хуже, чем зонтик, за который военные обычно получали нагоняй от старших по званию. А подобный музыкальный инструмент в руках офицера производил примерно то же впечатление, что и сачок для бабочек.

«А может, у него там не скрипка, а что-то другое? – подумали многие. - Выпивка, к примеру. Чтобы никто не догадался».
- Ты кто? – спросили его.
- Переводчик, - скромно ответил лейтенант. – Арабский язык. Второй – английский.
- А что у тебя там? – поинтересовались коллеги, указывая на футляр.
- Там? Скрипка, - сообщил пришелец.

Его ответ многих разочаровал. Другие не поверили ему. Однако уже на следующий день все однозначно убедились, что человек не соврал. Теперь, в свободное от работы время, «удивительный сосед» трудолюбиво разучивал гаммы, поскольку ничего другого пока не освоил.

Исполнение гамм на скрипке, даже профессиональное, слух не радует. А у этого меломана они звучали просто невыносимо. Протяжные, выворачивающие душу звуки терзали чувствительную психику переводчиков и вгоняли их в чёрную тоску. От них хотелось выть или лезть на стену.

- Может, тебе арфу купить? – спрашивали его соседи. - Мы скинемся.
Другие предлагали поступить с ним, как с Паганини, то есть перерезать на его инструменте струны. До этого не дошло, потому что вскоре он снял комнату в городе, и начал мучить своими экзерсисами других. Но кличка Паганини за ним сохранилась.

Помимо скрипки, парень увлекался стихосложением, и по вечерам, выпив водки, читал свои творения таким же пьяноватым коллегам. Для этого он забирался на стол и, драматически закатив глаза к потолку, с надрывными завываниями декламировал написанное. В такие моменты Дольцев подкрадывался к его ногам, осторожно вставлял ему в ширинку длинную щепку и поджигал её.

Картина получалась фантасмагорическая: лучина медленно горела под звучащие поэтические строки, а слушатели, как заворожённые, следили за пламенем, чтобы вовремя погасить его.

                      *


Страшная ночь

Как-то вечером Стенин никак не мог уснуть под шумное веселье соседей по комнате. Видя это, они вручили ему ключ от временно свободного номера, и Максим тут же поспешил туда, благодаря судьбу за такой подарок.

Номер оказался маленьким, двухместным. Чтобы никто не помешал его сну, Максим заперся на ключ и погасил свет.

Мера оказалась своевременной, потому что кто-то сразу же начал стучаться к нему и просить открыть дверь. Максим не откликался. Вскоре неизвестный визитёр удалился, а Стенин, радуясь своей предусмотрительности, с наслаждением забрался в свежую постель и тут же уснул со счастливой улыбкой на губах.

Однако блаженствовал он недолго. Не прошло и десяти минут, как его разбудили тяжёлые удары в оконную раму и дребезжание стёкол.

Максим открыл глаза и в свете уличного фонаря увидел, что в форточку к нему лезет кряхтящее человекообразное существо. Это был переводчик с итальянского по кличке Фердуччо - невысокий, шустрый паренёк, прибывший из ВИИЯ на стажировку. Видимо, это он только что стучал в дверь, и вот теперь решил пойти другим путём.

Однако парень никак не мог протиснуться в форточку. Рама скрипела, трещала и стонала, грозя рассыпаться вместе со стёклами. А открыть её было нельзя, потому что она была прочно приколочена к подоконнику.

Окно уцелело чудом. Сопя и матерясь, Фердуччо всё же протиснулся внутрь и кубарем скатился на пол. Он был изрядно пьян. Максим хотел поприветствовать его, как вдруг увидел, что в форточку лезет ещё одна фигура, явно женская, с длинными волосами.

Девушка была худенькая, но задняя её часть всё же застряла в узкой форточке. Фердуччо ухватил подругу за руки и, упираясь ногой в подоконник, принялся тянуть её в комнату. Девушка пищала, рама трещала, Фердуччо пыхтел и ругался.

Наконец, оба свалились на пол, но тут же поднялись и шагнули к постели, где лежал Стенин. Максим молчал. Он впервые оказался в такой ситуации, и ему было неудобно смущать влюблённых своим присутствием. Поэтому он притворился спящим и лишь глядел на них сквозь прикрытые веки.

Фердуччо уже проворно расстёгивал на подружке блузку, когда та вдруг заметила:
- Там кто-то лежит…

Парень озадаченно уставился на Максима:
- Точно… Откуда он взялся?
- А ты говорил, никого нет, - пискнула девушка.
– Я только что сюда стучал… Никто не отзывался… Да он пьяный в хлам!

Максим продолжал молчать. Ему не хотелось вступать с ними беседу. Он надеялся, что, обнаружив его, любовники покинут комнату, но не тут-то было. Фердуччо потащил девицу к соседней кровати.

- А вдруг он проснётся? – ныла та.
- Не проснётся! – буркнул Фердуччо. - Он в лоскуты! Давно проснулся бы!

Стенин не шевелился. Из-за какой-то дурацкой деликатности он предпочёл прикинуться спящим, вместо того, чтобы шумно «проснуться» и тем самым вынудить незваных гостей покинуть помещение.

В какой-то момент он всё же сделал вид, что просыпается, но темпераментный «итальянец» уже жадно набросился на подругу, и Максим вновь постеснялся мешать им. Он лишь повернулся лицом к стене.

А в комнате началось невообразимое. Максиму казалось, что это кошмар не кончится никогда. Он лежал, уткнувшись носом в стену и проклинал себя за то, что не закрыл на ночь форточку. А сейчас ему было некомфортно морально и физически, и он не знал, что делать.

Когда силы, наконец, оставили ненасытного Фердуччо, комната наполнилась его богатырским храпом, который трудно было ожидать от столь невзрачного организма.

А Максим уснул лишь на рассвете, когда влюблённая пара, словно нечистая сила, убралась через окно, как ей и положено.

Первой его мыслью по пробуждении было: срочно найти себе отдельное жильё. С этим вопросом он обратился к Петрову, а тот перенаправил его к Лозовому.

- Он уже давно тут тусуется, со многими знаком и помогал переводягам снять комнатуху. В частном доме - несложно.
- Нет, я хочу со всеми удобствами.
- С подмывом, - уточнил Петров. – Понимаю. Это сложнее. Многие мечтают, но не всем удаётся. Дима Дольцев такую нашёл, Кеша Архаров, ещё кто-то… Но они живут с хозяевами.
- Пусть с хозяевами, - согласился Максим.
- Подойди к Лозовому. Может, получится. Угостишь его потом в ресторане.

В тот же день, сразу после работы, Максим и начальник бюро переводов отправились на поиски жилья. Сначала они поехали на окраину города, в микрорайоны, долго бродили от дома к дому, беседуя с жившими в них военными и штатскими, потом какое-то время лазили по центру города, периодически заходя в кафе и пропуская по кружке пива.

Так ничего и не найдя, они, по предложению Стенина, зашли в ресторан и хорошо поужинали. Угощал Максим. Он был благодарен начальнику за заботу и потраченное время. После обильной трапезы Стенин помог шефу найти его собственное жильё, а сам вернулся в гостиницу и стал размышлять над другими способами поисков.

                      *

 Закончилась ещё одна рабочая неделя. По выходным молодняк в гостинице пробуждался поздно, около десяти утра. Какое-то время, ещё лёжа в постелях, они с хохотом вспоминали события прошедшего вечера, потом вставали и под весёлую болтовню совершали водные и прочие процедуры.

Затем с помощью кипятильников готовили в стаканах чай и растворимый кофе. Кто-то предпочитал пиво, припасённое накануне. Для фона включали небольшой портативный телевизор, по которому шли юмористические передачи, поднимавшие и без того распрекрасное настроение.

Затем устраивался воскресный гостиничный обед. Компания человек в десять отправлялась на главный сельскохозяйственный рынок, по праву считавшийся одной из достопримечательностей Абада.

Расположенный в центре города, он был переполнен вкуснейшей и часто незнакомой для россиян снедью. Особенно приятно было пройтись по нему осенью. В мясных рядах висели освежёванные туши барашков, белые комки курдючного сала и огромные куски говядины.

На прилавках лежали ощипанные и потрошёные гуси, утки, куры, индейки. Тушки кроликов тоже были освежёваны, но им сохраняли мохнатые лапки, доказывающие, что это не кошка.

Свинина продавалась в отдельном павильоне в углу рынка, и её тоже было немало. В советские времена, да ещё незадолго до коллапса, такое изобилие впечатляло.

Но основная часть базара была завалена фруктами - арбузами, дынями, абрикосами, персиками, черешней, виноградом, яблоками, грушами, сливой, вишней.

Дыни были всех форм и размеров – от небольших шарообразных «колхозниц» до пудовых «торпед». Присутствовала даже вяленая дыня в виде слипшихся ломтиков жёлто-коричневого цвета.

Все выращиваемые в России овощи были представлены в полном ассортименте. Ряды сухофруктов растянулись на десятки метров. Горы инжира, чернослива, урюка, прозрачной кураги, кайсы и разноцветного изюма переливались в солнечном свете и иногда закрывали собой продавцов. Здесь же продавались орехи - грецкие и лесные.

Всё это смотрелось упоительно, в сравнении с убогими прилавками государственных магазинов.

Сразу же по прибытии в Абад Максим запал на виноград и первые два месяца поглощал его в невероятных количествах. По несколько кило в день.

Это лакомство он обожал с детства и ему всегда его не хватало. Возможно, потому, что половина его далёких предков были южане.

Однако в его родном волжском городе эти ягоды продавались только в октябре и были не очень крупные и не очень сладкие. Единственное место, где удавалось вдоволь поесть винограда, был Крым.

Но непродолжительные периоды фруктового изобилия лишь раззадоривали его, и разноцветные сочные гроздья потом месяцами маячили в его воображении.

И наконец он попал туда, где этого винограда, было больше, чем где-либо. К тому же, самого лучшего и по умеренной цене! Он продавался на рынках, в магазинах и на улицах – чёрный, синий, красный, зелёный, розовый и даже янтарно жёлтый, из которого потом получался восхитительный, медовый изюм.

С особым восторгом Максим наваливался на чёрный кишмиш. Он был сладкий, душистый, к тому же, без косточек. И даже зимой виноград можно было видеть на рыночных прилавках, слегка увядший, но такой же ароматный и сочный. В итоге, Максим так отвёл душу в Абаде, что все последующие годы относился к этому фрукту спокойно, хотя и с прежним уважением.

Абадский базар подарил ему ещё одно гастрономическое открытие. Поначалу Максим недоумевал, зачем там на каждом шагу продают большие мотки тонкой проволоки в белой изоляции. Максим предположил, что ей подвязывают отягощённые плодами ветки и растения, или укрепляют заборы садовых участков.

Оказалось, что это так называемая фунчоза. В России её тогда не знали, а сейчас называют «стеклянной» или «китайской» лапшой. В Абаде фунчозу считали дунганским кушаньем, пришедшим с этим народом из Китая в конце девятнадцатого века. Однако выяснилось, что её издавна ели и в Корее, и в Японии. А сейчас с удовольствием уплетают и в России.

Но чаще всего переводчики ходили на рынок за другим. Их интересовали корейские соленья, не известные в то время россиянам. В основном, морковь, капуста и грибы. Оказавшиеся в Абаде переводчики давно оценили эту закуску и неизменно закупали её для своих застолий. Максиму она тоже пришлась по вкусу.

Спустя пару часов компания уже сидела в гостинице, в «палате № 6», и весело обедала под несмолкаемую болтовню и хохот. На столе стояли стеклянные подносы с наваленной на них корейской морковью и капустой, классическими солёными огурцами, помидоры и мочёными яблоками.

На тарелках теснились куски жареной курицы, тушёного кролика и брынзы. На отдельном блюде высилась стопка больших хлебных лепёшек. Между кушаньями торчали бутылки с вином, водкой и пивом. Вместо бокалов и рюмок использовались гранёные стаканы, металлические кружки и чайные чашки.

У стены стояло ведро с ледяной водой. В нём охлаждались напитки, прежде чем попасть на стол. В начале осени ещё было тепло и даже жарко, но вода в город всегда подавалась холодной, поскольку стекала с горных ледников и успевала нагреться лишь на два-три градуса. Мыть руки или тело ей было некомфортно, а вот охлаждать водку с пивом – очень удобно.

То и дело звучали призывы «Свисток! Вбрасывание!», за ними следовали тосты, звенели стаканы и острая закуска аппетитно хрустела на молодых зубах.
Кто-то умело, в манере Вознесенского, озвучил студенческое четверостишие:

«Хол-лодная водка ид-дёт ходко,
Как огнём об-жигает ут-робу!
А если уч-чёбе мешает водка,
То ну её на хрен, уч-чёбу!»

Чтобы традиционный напиток был не только прохладным, но и пикантным, переводчики бросали в бутылку ломтик острого стручкового перца. Если его забывали извлечь вовремя, водка превращалась в адски злую перцовку, которую называли косорыловкой.

Её осторожно пробовали, ругались, плевались, выкатывали глаза, хватались за горло, но в итоге выпивали без остатка.

Беседа становилась всё оживлённее, воспоминания – всё ярче, смех – всё заразительнее. Однако через час, другой пирушка завершалась, участники её быстро наводили в комнате порядок, компания распадалась на пары, тройки и растворялась в городе.

© Владимир ДОБРИН

Profile

Профиль
vladimir_dobrin
vladimir_dobrin

Latest Month

May 2017
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel