?

Log in

Африка

Секретный груз

(опубликовано в "Независимой газете")


В восьмидесятые годы мой приятель летал бортпереводчиком на «Ан-26», принадлежавшем президенту одной из стран Чёрной Африки. Экипаж был советским. Ребята мотались по всему африканскому континенту и иногда даже летали в Москву, что позволяло им пополнить запас родимого провианта: чёрного хлеба, селёдки, сухой колбасы, воблы, кильки пряного посола, русской горчицы и чего-то ещё по мелочи.

Владелец использовал транспортный самолёт интенсивно и строго по назначению: перебрасывал из страны в страну самые разнообразные грузы: продукты питания, оружие, боеприпасы, саженцы какао, стройматериалы, животных и прочее, и прочее. В общем, работа у экипажа была нелёгкая, иногда опасная, но интересная.

Как-то в очередной раз залетели в Россию, на аэродром «Чкаловский», где самолёт должен был пройти регламентные работы. Приятель мой тут же рванул в Москву навещать друзей и подруг, тех, кого успеет, потому что в распоряжении было всего три дня, в течение которых ещё нужно было закупить вышеуказанные продукты.

И вот по истечении этого времени, измочаленный, невыспавшийся, перегруженный впечатлениями и тяжеленными сумками, он прибывает на «Чкаловский». Самолёт готов к вылету, весь экипаж на месте. Но командир кого-то ждёт, нетерпеливо поглядывая на часы. Кого именно, не говорит и только хмурится.

Через какое-то время к самолёту подлетает новенький «уаз-буханка». Из него выскакивает молодой, стройный полковник в шинели и фуражке. Он торопливо подходит к командиру экипажа, показывает ему какие-то бумаги и что-то горячо объясняет. Командир угрюмо слушает, заглядывает в бумаги, задаёт вопрос, выслушивает ответ, возражает, но в итоге всё же кивает.

Полковник поворачивается к «уазику» и машет рукой. Из него проворно выпрыгивают два солдатика, открывают задние двери машины и вытаскивают на свет большой, длинный ящик, похожий на гроб. За ним ещё один, точно такой же. Под наблюдением командира оба ящика загружают в самолёт, после чего «уазик» резво уезжает.

Экипаж поднимается на борт. Второй пилот спрашивает, что в ящиках. Командир недовольно бурчит: «Посылка тамошнему начальству. Суют в последний момент хрен знает что…»

Взлетели. Курс - Африка. Всё как обычно. По дороге получают приказ лететь в страну, до которой путь протяжённее, чем предусматривалось. На всякий случай нужна дозаправка. На маршруте, в Сахаре, есть аэродром. Связались, договорились и прямиком туда.

Садятся на аэродром, затерянный среди сахарских дюн и скал. Командир и бортмеханик выходят из самолёта. Подъезжает заправщик и начинает заливать горючку. На маленьком джипе подкатывают арабы-офицеры. Говорят по-русски - потому как у нас учились. Здороваются, пожимают руки и тут же требуют пустить их в самолёт «для таможенного досмотра».

Причина понятна: их страна покупает у нас оружие, и им интересно узнать, какое вооружение СССР впаривает другим странам. Если оно окажется лучше, они будут требовать такое же себе. Командир отвечает им, что никакого груза нет.

Арабы хотят убедиться в этом воочию и требуют пустить их в самолёт. Командир отказывает. Он говорит, что посадка транзитная, и они не обязаны проходит таможенный досмотр. Это логично, но арабы не отступаются. Они видят, что командир нервничает, и понимают, что это неспроста.

Заправка тем временем заканчивается, и бортмеханик докладывает, что самолёт готов к вылету. Но вылет не разрешают. Арабские офицеры заявляют, что не выпустят самолёт, пока не осмотрят его. Командир не соглашается.

Арабы спешно уезжают, а командир и бортмеханик забираются в самолёт и закрывают за собой дверь. Хотели уже запускать двигатели, как вдруг на взлётку выезжают несколько джипов. Из них высыпаются солдаты с автоматами и окружают самолёт. Командир экипажа мрачнеет.

- А чего ты их не пустишь? – спрашивает его бортмеханик. - Пусть смотрят. У нас же ничего нет.
- А ящики эти долбанные? - нервно реагирует командир.
- А что в них?
- Как раз то, что они ищут – оружие.

Бортмеханик делает большие глаза:
- Какое оружие?
- Какие-то новые автоматы, - нехотя отвечает командир. - Для личной охраны президента. Рекламная партия.
- А почему не оформили как положено? – удивляется штурман.

Командир с досадой машет рукой:
- То же я у полковника сегодня спросил. Говорит, времени не было. Это же долгая процедура, а им как всегда срочно надо. Всё равно, говорит, вас нигде не досматривают. Как накаркал!
- Ну и пусть теперь расхлёбывают, - пожимает плечами борт-оператор. – Мы тут ни при чём.

Командир молчит, сдвинув брови, потом решительно отвечает:
- Нет, нельзя их на борт пускать. Международный скандал может получиться. Провоз оружия через чужую территорию, без разрешения, да ещё непонятно для кого! Нас же потом во всём обвинят!

Это была его первая загранкомандировка, и он всего боялся.
- И что теперь будем делать? – спрашивает борт-оператор.
Арабы тем временем поставили один из джипов на взлётку, а офицеры прокричали, что будут брать самолёт штурмом.

И в самом деле, солдаты начинают подступать со всех сторон к «Ан-26». Командир экипажа затравленно оглядывается по сторонам, но тут же свирипеет.
- Жора! – кричит он бортмеханику. - А ну-ка достань «балалайку»! Покажи русский характер!

Здоровенный Жора вынимает из-под сидушки АКМ, высовывается с ним через верхний люк и хрипло орёт:
- А ну все назад! Не доводи до греха!
Солдаты тут же отступают и залегают с обеих сторон от полосы.

Жора продолжает ругаться и размахивать автоматом. Так разошёлся, что пришлось его за ноги втаскивать обратно, чтобы не случилось чего. Потом понесло и командира. Он достал из сумки гранату и показал её арабам.
- Если пойдёте на штурм, - предупредил он, - взорвём на хрен самолёт вместе с вами!

Выглядел он при этом настолько убедительно, что кто-то из экипажа, включая моего приятеля, струхнули не на шутку.
- Взрываться из-за этих грёбаных ящиков! – заволновались они. – Да пошли они на хер!
Командир успокоил их, сказав, что граната учебная и что надо попугать арабов.

Это удалось. Начались переговоры. В итоге договорились, что бортмеханик Жора, с автоматом и гранатой, остаётся в самолёте, а остальные - командир, правый пилот, штурман, борт-оператор и переводчик - переходят в административное здание.


Заперли их в какой-то комнатухе с железной дверью и решётками на окнах. Тюрьма ни дать, ни взять. Через какое-то время начали допрашивать. Местные пинкертоны, в форменных плащах, несмотря на жару, и в плетёнках на босу ногу, спрашивают у них анкетные данные и какой груз находится в самолёте.

Никто не колется. Сообщают только анкетные данные и требуют советского консула. Те в ответ грозят военно-полевым судом и, как минимум, тюрьмой. После допроса члены экипажа сидят в своей кутузке, режутся в преферанс и опустошают мерзавчики с водкой и коньяком, рассованные по многочисленным карманам комбинезонов. Закусывают хлебом и плавленными сырками, принесёнными арабами вместо обеда.

Видят в окошко, как Жора высовывается из форточки кабины и сурово требует еды. Затем спускает на верёвке корзину, и арабы в неё что-то накладывают. Остальным тоже захотелось расширить рацион, и они обратились к охране. Те сказали, что на пять лишних ртов у них еды не предусмотрено, и предложили купить что-то самим.

Приятель мой собрал со всех деньги и в сопровождении двух солдат с автоматами отправился за провиантом. Пока шли, стемнело, и сразу похолодало, как всегда бывает в пустыне в зимнее время.

Приходят в селение. У обочины старый феллах жарит что-то на металлической решётке. Слышится его старческий скрипучий голос:
- Хобс! Хобс!
По-арабски - «хлеб».

Подходят и видят на прилавке стопки горячих лепёшек. Пахнут вкусно. «Стопочка хобсов под стопочку водки – будет неплохо», - подумал приятель и купил у старика все лепёшки. В лавке набрал мясных и овощных консервов, баночного пива и притащил всё это пленённому экипажу.

Горячие хобсы пришлись всем по вкусу. И тут приятель увидел, что из лепёшки, которую он с аппетитом уминал, торчит крыло насекомого, довольно большое. Разломив хобс, он с отвращением и даже ужасом увидел здоровенного африканского таракана. Зажаренного.

Приятель хотел сообщить товарищам о находке, но передумал, увидев, что они уже съели свои лепёшки и вряд ли поблагодарят его за информацию.
- Вкусно! - похвалил командир, проглатывая последний кусок хобса. - Завтра ещё купим.
- Если будут, - осторожно ответил приятель.

Вторую свою лепёшку он уже не надкусывал, а предварительно разломил её, причём так, чтобы никто не видел. И правильно сделал, потому что в ней обнаружилась ночная бабочка, большая, толстая и некрасивая.

Конечно же, насекомые не являлись компонентами местного кушанья. Просто, стряпая свои лепёшки в темноте, старик запекал в них всю зазевавшуюся живность.

На следующий день, ближе к обеду, убрали охрану от дверей кутузки и от самолёта. Оставили только джип с водителем на полосе. Оказалось, это результат беседы с советским консулом, который, по словам арабов, обещал прибыть туда этим вечером.

- Но без досмотра самолёт всё равно не выпустим, - твердят арабы. – Так мы договорились.
- Да ради Бога! – отвечает командир. - С консулом досматривайте, сколько угодно. А сейчас пустите нас в самолёт, чтобы мы могли подготовить его к вылету и сразу после досмотра покинуть ваш гостеприимный аэродром.

Арабы соглашаются. Поднявшись на борт, командир проводит совещание. Он предлагает экипажу взлетать через час-полтора, во время послеобеденной сиесты.
- Водила в джипе постоянно спит, а после обеда стопудово будет дрыхнуть. Остальные тоже, включая офицеров.

- А оно нам надо? - с сомнением отозвался второй пилот.
- Оно нам очень желательно, - ответил командир. – Эти поганые ящики могут всех подставить - и консула, и посла. Международный резонанс может случиться. И мы же потом крайними окажемся, что сели на дозаправку здесь, а не в более надёжном месте.

Это звучало убедительно, но на душе у всех было неспокойно.
- А если они стрелять начнут? – предположил штурман.
- Да вряд ли, - неуверенно произнёс командир. - Всё-таки, дружественная страна…

Больше возражений не прозвучало, хотя у моего приятеля они точно были. Начали обсуждать детали операции. Когда закончили, подошло время обеда. Командир запустил двигатели, якобы для проверки. Все, кроме него, вышли из самолёта и расположились неподалёку под тентом.

Водила, сидевший в джипе на полосе, поплёлся в столовую. Его сменил солдат с автоматом. Командир тем временем пробовал различные режимы работы двигателя. Через полчаса вернулся водитель. Он отпустил солдата, уселся поудобнее за руль и тут же уронил голову на грудь. Дневной сон в Африке – святой дело, а после обеда – особенно.

Несмотря на шум двигателей, водила вскоре отключился, что стало ясно по его полной неподвижности и безвольно отвисшей челюсти. Сидевший под тентом экипаж побросал сигареты в урну и приготовился к рывку. Второй пилот сделал знак командиру, смотревшему на них из кабины. Тот кивнул.

Жора, самый здоровый в экипаже, встаёт, оглядывается и неспешной походкой направляется к джипу. Подойдя, он убеждается, что водитель крепко спит, а рычаг передач стоит на нейтралке. Жора осторожно вынимает ключ из замка зажигания и кладёт его на капот, затем тихонечко толкает машину сзади, и та отъезжает к краю влётной полосы. Водила продолжает спать.

В этот момент сидевший под тентом экипаж дружно срывается с места и мчится к самолёту. Туда же бежит и Жора. Обороты самолётных двигателей доходят до максимума. Но шасси пока на тормозах - предвзлётная готовность.

И тут водитель джипа просыпается. Если спокойная работа двигателей его убаюкивала, то взлётный режим его разбудил. Он выскакивает из машины и со всех ног бежит к зданию. Оттуда выскакивают солдаты с автоматами и спешат к самолёту. Экипаж в это время вбегает по откидной рампе в грузовой отсек, самолёт трогается и быстро набирает скорость.

Отставшие солдаты орут и стреляют в воздух. На полосу выезжает джип, в котором сидят несколько бойцов. Он устремляется в погоню за самолётом, видимо, намереваясь обогнать его заставить остановиться.

Однако, по незнанию попадает под реактивную струю, исходящую от дополнительного правого двигателя. С голов солдат слетают кепки, а водитель от неожиданности закладывает такой крутой вираж, что машина едва не опрокидывается. Погоня прекращена. Ещё несколько секунд, и «Ан-26» с рёвом взмывает в воздух.

Инцидент не получил ни малейшего резонанса. Ни одно официальное лицо ни с кем из экипажа об этом не беседовало. Как будто ничего не было. Видимо, разобрались наверху и решили не поднимать ненужного шума. В общем, все остались при своих.


©  Владимир ДОБРИН

В граде Абаде (повесть)

В стольном граде Абаде

Не ищите этот город на карте или глобусе. Так обозначена здесь столица некоей среднеазиатской республики, входившей в состав СССР.

Если отвлечься от природных ландшафтов и других непреходящих деталей, наша родина кажется мне в воспоминаниях другой планетой, мало чем похожей на ту, по которой мы ходим теперь.

Тогда у нас не было персональных компьютеров, смартфонов и даже простых мобильников, не было Интернета, Скайпа и Вайбера, не было изобилия в магазинах и загрантуров по всему миру, не было возможности смотреть любые фильмы и читать любые книги, свободно высказываться на весь мир и слышать со всех концов света высказывания других. Много чего не было.

Но что удивительно, по земле тогда ходили точно такие же люди, среди которых были добрые и злые, жадные и щедрые, весёлые и угрюмые. Они имели другие профессии, занимали другое положение в обществе, по-другому выглядели и иначе вели себя, но были они абсолютно те же, что и сейчас.

И тысячу лет назад люди были те же, если верить литературе и историческим документам. И наверное, ещё долго будут оставаться такими же. Но интересно наблюдать их в разные времена.

                 *


1

Распределение

Максим Стенин отправился в Абад сразу после окончания Военного института Министерства обороны, бывшего ВИИЯ - Военного института иностранных языков.

Многие называли его «институтом военных переводчиков», но столь несуразное название почти не отражало его сути.

Выпускники этого вуза получали диплом переводчика или спецпропагандиста, но очень часто попадали потом в разведку, журналистику, политику и даже на такую работу, о которой во время учёбы и думать не могли.

Происходило это в огромной стране под названием СССР, в эпоху «развитого социализма», за несколько лет до краха как социализма, так и СССР.

В то достославное время в Абаде располагался крупный учебный центр по подготовке лётно-технического состава армий дружественных государств.

Здесь обучались кубинцы, перуанцы, вьетнамцы, афганцы, восточные немцы, чехи, словаки, поляки, болгары. Но больше всего было арабов и темнокожих африканцев.

Максим учился на западном факультете и в Абад ехал переводчиком французского языка. Вторым языком у него был испанский, но виияковцы чаще работали c первым.

Количество слушателей в учебном центре исчислялось сотнями, число переводчиков – десятками. Последние подразделялись на тех, кто осел в Абаде надолго, и тех, у кого был шанс уехать оттуда через два-три года и больше не возвращаться.

Большую часть виияковцев услали туда за провинности. От тяжести проступка зависел и срок «ссылки».

За многократные шалости или один тяжёлый проступок можно было застрять в подобных местах на несколько лет. За единичную мелочь, вроде выпивки или самоволки в институте, срок ограничивался двумя годами.

Если в течение этого времени человек не попадался на чём-либо «аморальном», его отправляли в длительную загранкомандировку, после которой у него была возможность зацепиться в местечке получше, в том числе в Москве. Но каждый новый залёт продлял наказание минимум на год.

Максим угодил в Абад не за политику, не за фарцу, не за дисциплину и даже не за развод, поскольку к тому времени не успел ещё жениться. Он и сам не знал, за что туда поехал, вместо того, чтобы убыть за границу вместе с подавляющим большинством однокурсников. Ведь он закончил институт успешнее, чем многие из них. Вдобавок, на заграничной стажировке он проявил себя наилучшим образом.

Максим догадывался, что виной всему - его сложные отношения с подругой, точнее, с её мамашей. Возможно ли такое? Возможно, если девушка учится в Военном институте Министерства обороны СССР.

Родители таких «курсисток», как правило, люди с возможностями. У этой папа был генералом ГРУ, а мама, соответственно, генеральшей.

Дружили они с Максимом не один год, а ближе к выпуску начали ссориться. Причин было много: взаимные глупости, легко и незаметно совершаемые в юности, взаимная ревность, какие-то слова и даже целые фразы, какие-то действия - и вот уже соединять судьбы как-то боязно.

А тут и выпуск подоспел. Интересно, что с её папой у Максима были прекрасные отношения, а вот мама её как с цепи сорвалась. Хотя держалась интеллигентно, когда намекала Максиму на будущие неприятности.

Сама-то она была домохозяйкой с высшим образованием, то есть на высокой должности не состояла, но то ли она воздействовала на мужа, то ли смогла убедить его друзей (через их жён это несложно), и вот Максима упекли на время подальше от Москвы, «чтобы знал».

Была и вторая возможная причина. В институте Максим приятельствовал с сыном генерала КГБ, часто бывал у них дома и на даче, регулярно общался с самим генералом и с некоторых пор, ближе к окончанию института, начал замечать за собой наружное наблюдение.

Он мог подумать, что это его фантазии, если бы не происходили с ним и другие необъяснимые вещи, вроде аккуратных проверок одежды, висевшей в шкафу или на вешалке, виртуозного вскрытия кейсов и чемоданов, запертых на кодовые замки.

При этом, лежавшие в них деньги и ценные вещи удивительным образом оставались на месте. Поступали странные вопросы от странных людей, происходили непонятные встречи…

Может, его распределение в Абад – продолжение всех этих непоняток? Не исключено. В его положении можно легко и быстро поиметь кучу неприятностей, совершенно не догадываясь о причинах. Ладно, посмотрим, что будет дальше. А пока придётся ехать в Абад.

                 *


В дороге

Август, как известно, месяц отпусков, поэтому билет на самолёт взять не удалось. Пришлось добираться до Абада поездом, трое суток, изнывая от жары, неподвижности и неприятных запахов самого разного происхождения.

Кондиционер в купе натужно тарахтел, но результатов не давал. Поэтому на вторые сутки пришлось открыть окно и освежаться горячим воздухом, перемешанным с пылью и выхлопами тепловоза.

Утром следующего дня пересекли Волгу. Дальнейший путь оказался особенно мучительным. Теперь поезд нёсся по раскалённой казахской степи. Температура в вагоне неуклонно повышалась. Не спасали даже открытые окна.

Размякшие и отупевшие от жары пассажиры сидели молча, с влажными, страдальческими лицами. Если в первый день пути они постоянно что-то жевали, то сейчас лишь пялились в окно, утирали со лба пот и тяжко вздыхали.

Изнывал и Стенин. Одежда противно липла к телу, но менять её не было ни малейшего смысла, не приняв перед этим душ. А последнего в поезде как раз не было.

Горло горело. Припасённая вода закончилась. Вагон-ресторан открывался только во время остановок, и работа его заключалась в том, чтобы выгрузить одни мешки и загрузить на их место другие.

Безалкогольные напитки и пиво у них закончились через час после отбытия из Москвы, а пополнять их запас никто не пытался.

Станционные буфеты, словно сговорившись, были закрыты, а некоторые даже заколочены. И раскалённый солнцем поезд катил всё дальше и дальше на юго-восток.

Началась пустыня. За окнами поплыли просторы, столь же необъятные, сколь и унылые, наводившие на мысли о крае света или о его конце.

Лишь изредка мелькал островок чахлой растительности, убогий домишко да сонный стрелочник со скрученным флажком в руке. А неподалёку – верблюд, самый надёжный здешний транспорт.

Тоскливая панорама тянулась с утра до вечера и уже начинала раздражать.
- Столько земли зазря пропадает! - переживал у окна старик.
- А что делать? – беспечно отозвался молодой. – Воды-то нет…
- У нас и в посёлке не всегда вода бывает, - проворчала женщина.
- Тут как-то японцы проезжали, - продолжал старик. – Жаловались: «Нам бы столько земли! Колодцы бы нарыли, каналы!»
- Пусть приезжают, осваивают, - хмыкнул молодой. – А у нас и на нормальную землю рук не хватает.

Неожиданно вдали, посреди голых песков появился сказочный дворец. Он был похож на видение, на галлюцинацию, на мираж в раскалённой пустыне.
- Что это? – изумился Максим.
- Гробница, - спокойно пояснил старик.

Это был очаровательный мавзолей, с куполами, башенками и ажурными стенами. И он оказался не один. Не раз ещё на горизонте, словно по волшебству, возникали подобные сооружения. Это была другая страна, другая цивилизация.

– Для умерших родственников строят, - пояснил старик и вздохнул: - А сами в развалюхах живут…

Вот опять какая-то станция. В витрине облезлого киоска Стенин углядел бутылки и поспешил к ним сломя голову. Но это оказался уксус. Он занимал все полки, и ничего другого там не было.

До следующего полустанка тащились ещё час. Здесь, помимо уксуса, оказался ещё и кумыс, в таких же пол-литровых бутылках.

В детстве Максиму доводилось читать казахские сказки, из которых он знал, что кумыс – «вкусный, освежающий напиток», а потому радости его не было предела.

Больше шести бутылок он унести не смог. Однако хватило ему одного глотка. Купленный кумыс походил по вкусу на густой, перекисший кефир. Либо он перестоял на солнце, либо это просто был не его напиток.

Позднее Стенин узнал, как Михаил Светлов тоже отведал однажды станционного кумыса, после чего сказал: «Это надо закусывать вожжами».

Все шесть бутылок Стенин отнёс проводнику, который остался очень доволен подарком. Выпил он их сам или запарил кому-то из пассажиров, неизвестно, но с того момента и до конца пути он мило улыбался Максиму и предлагал ему чая. Но тот по-прежнему мечтал о чём-то прохладительном.

Сойдя на одной из станций, он не поверил своим глазам: прямо перед ним, за грязным стеклом киоска, выстроились бутылки с жигулёвским пивом! Это зрелище поразило Максима больше, чем мавзолеи в пустыне.

Он купил десять бутылок. На четыре бутылки больше, чем кумыса! Что вполне объяснимо. И это был максимум, уместившийся в его руках и карманах. (Большие пакеты в торговых точках в то время не полагались.)


Бутылки были горячие, как свежеиспечённые булки. Пиво с подогревом хорошо идёт при минусовой температуре, а сейчас его хотелось охладить. Но как это сделать? Холодильники вагона-ресторана были недоступны, а других в поезде не было.

Однако нужда – мать всякой выдумки. Призвав на помощь смекалку и полученное в школе образование, Максим взял простыню, намочил её водой из-под крана и обернул ею бутылки так, чтобы каждая из них максимально соприкасалась с влажной тканью.

После чего положил их на верхнюю полку под врывавшийся в окно воздух. Он хотя и был горячим, простыня сразу стала холодной.

Раза три её пришлось окроплять водой, прежде чем пиво достигло питейной температуры. Несмотря на то, что на вкус оно оказалось далеко не такое, как в Москве, Максим получил от него больше удовольствия, чем где бы то ни было.

                      *


Приехали

На исходе третьего дня пути поезд прибыл в Абад. Было уже темно. У краснокирпичного здания вокзала стоял военный патруль – два солдата и немолодой майор. Узнав у последнего адрес офицерской гостиницы, Максим взял такси и через пять минут оказался на месте.

Там он увидел обычное КПП с номером воинской части над дверьми. Перед ним, на постаменте, истребитель МиГ-21, насаженный соплом на швеллер, словно мученик на кол.

За решётчатыми воротами - четырёхэтажное здание с широким, многоступенчатым крыльцом – штаб того самого учебного центра.

На КПП Максим выяснил, где гостиница, прошёл на территорию части, обогнул здание, проследовал мимо плаца и очутился перед длинным одноэтажным строением.

На входе, в небольшой комнатёнке, дремала пожилая консьержка. Вокруг неё, на высоких стеллажах, громоздились десятки чемоданов. Это была камера хранения и ресэпшн одновременно.

Гостиница оказалась не лучшей в своём роде. По коридору бродили лейтенанты и капитаны. Рубашки их были расстёгнуты, галстуки болтались на заколке. По поведению и разговорам – переводчики. Кто-то был навеселе. Из комнат доносились громкие голоса, смех и музыка.

Максима определили в четырёхместный номер, сказав, что пока там никто не живёт, но этой ночью должны вселиться.

Комната действительно оказалась пустой. Кровати были аккуратно застелены чистым бельём. Это радовало. Посередине стоял стол, на нём - графин с водой, стаканы.

Выбрав место, Максим извлёк из чемодана туалетные принадлежности, переоделся в спортивный костюм и отправился в душ. Попутно сдал багаж консьержке.

Приняв долгожданный душ, Максим с наслаждением завалился в постель, и ни развесёлые голоса, ни музыка не помешали ему провалиться в глубокий сон.

                   *

Проснулся он от отвратительного дребезжания будильника. Было уже светло. На трёх соседних кроватях кто-то лежал. Один из них тут же приподнялся и лёгким ударом кулака отключил будильник. Затем уселся на койке, взял с тумбочки папиросы и закурил. Клубы вонючего дыма поползли по комнате.

Поднялся второй. Этот сразу схватил со стола графин с водой и запрокинул его над раскрытым ртом. Третий, оставаясь в постели, принялся нараспев материться по поводу необходимости идти на службу. Не зная русского языка, можно было подумать, что он творит утреннюю молитву.

Похоже, никто из них не был переводчиком, и Максим лишь пожелал им доброго утра.

Совершив необходимые процедуры, он вместе с многочисленными коллегами покинул территорию части. Погода стояла солнечная, но жары не было: сказывалось утро и близость гор.

Они высились на полнеба и казались гигантскими декорациями, воздвигнутыми совсем недалеко за домами. В реальности же до них было километров пятнадцать, а до их восхитительных снежных вершин – все тридцать.

Город неожиданно понравился Максиму - зелёный, по-тогдашнему современный и ухоженный. Дома были облицованы жёлтым кирпичом, их первые этажи сверкали стёклами витрин. Почта, переговорный пункт, книжный магазин, прачечная, большой современный кинотеатр, за которым просматривался парк.

Но таким оказался не весь Абад. Окраины его были застроены частными одноэтажными домами сельского типа. Их окружали садовые участки. Вдали виднелись скопления серых панельных «хрущёвок» - так называемые микрорайоны.

Троллейбусы и автобусы были такие же, как в Москве. И народа в час пик в них оказалось столько же. Стиснутый телами, вцепившись одной рукой в поручень, Максим ехал до места не в самой удобной позе. К счастью, продолжалось это недолго, минут двадцать.

Учебный центр находился на самой окраине города, вплотную примыкая к одному из панельных микрорайонов. Вместе с потоком военных и штатских Максим пересёк КПП, проследовал мимо большого автопарка, забитого грузовиками, автобусами и «уазиками», и увидел трёхэтажные панельные корпуса.

Вокруг них сновали иностранцы в национальной военной форме - в основном, арабы, африканцы и афганцы. В этих зданиях они жили. Справа и слева от них располагались столовые – для лётно-технического состава, для слушателей, для преподавателей.

Переводчики направились в последнюю. В большом зале, за столиками на четверых, уже сидели их коллеги. В основном, молодняк до тридцати лет. Большинство из них явно не выспались.

Понятно, что в таком возрасте подолгу спать скучно, и вид у ребят был помятый. Но довольный. Они вдохновенно, наперебой делились ночными впечатлениями, периодически разражаясь хохотом.

Два немолодых капитана и майор сидели с постными лицами в углу и тихо беседовали.

На раздаче стоял строй тарелок с куриными яйцами - варёными, сырыми и жареными. То есть пищу старались разнообразить. Был ещё серый хлеб и тёплый напиток, цветом напоминавший крепкий чай, а вкусом – жжёный сахар.

От коллег Максим узнал, что обед здесь более или менее нормальный. И то слава Богу. А вот завтрак всегда такой - чисто яичный, не позволявший следовать пословице о том, что съесть самому, а чем делиться с другом.

После столовой все направились в клуб. Там проходила ежедневная политинформация. Преподаватели, переводчики и лаборанты рассаживались в зале и слушали последние политические новости, оглашаемые с трибуны кем-то из офицеров учебно-лётного отдела.

Политинформация сопровождалась официальными комментариями, и сидевшие в зале преподаватели должны были в точности донести услышанное до иностранцев в самом начале занятий.

А чтобы не допустить при этом политических ошибок, сообщения зачитывали медленно, как диктант, и желающие записывали всё слово в слово.

Иногда возникали проблемы: тексты готовили политработники, а зачитывали их технические специалисты, с трудом разбиравшие чужой почерк, мудрёные политические термины, иностранные фамилии и названия зарубежных СМИ, вроде «Ю-Эс-ньюс-энд-уорлд-рипорт». В такие минуты переводчики оживали и начинали вполголоса состязаться в каламбурах.

После политинформации Максим два часа переводил устную лекцию, заменяя «прихворнувшего» после выходных коллегу, и лишь затем отправился в бюро переводов.

© Владимир ДОБРИН

В граде Абаде (повесть)

2

Бюро переводов

Оно размещалось в трёхэтажном панельном здании, стоявшем на отшибе. По дороге Максим увидел санчасть, штаб авиационного полка, бассейн и большой тинистый пруд, через который был переброшен мост.

За зданием, где размещались переводчики, тянулась авиационная стоянка, заполненная вертолётами «Ми-24» и «Ми-8». Между ними просматривались несколько «Пчёлок» - лёгких транспортных самолётов. За стоянкой виднелась взлётно-посадочная полоса.

Поднявшись на третий этаж, Максим услышал стрекотание пишущих машинок. Оно доносилось из-за приоткрытой двери с надписью «Машбюро». За ней, в небольшом помещении, сидели три миловидные девушки и наперегонки стучали на машинках.

Максим поздоровался и спросил, где сидят переводчики.
- Напротив! - охотно сообщили машинистки. - А начальники – чуть дальше! В соседнем кабинете!
- У вас какие языки? – бойко поинтересовалась самая юная из них.
Максим назвал. Девушки мило улыбнулись в ответ.

Начальником отделения переводов оказался видный мужчина лет сорока в звании майора. Фамилия его была Лозовой. Вместе с ним в кабинете сидели два его заместителя, тоже майоры. Один из них возглавлял переводчиков западных языков, другой – восточных.

Письменные столы всех трёх начальников были сдвинуты в прямоугольник так, что заместители смотрели друг на друга, а начальник – на них обоих и на всех входящих.

Делая пометки в блокноте, Лозовой повёл беседу. Первым делом он спросил, имеет ли Максим опыт работы. Тот сказал, что год провёл в Алжире.

- Где именно? – поинтересовался один из замов.
- Работал в Дар-эль-Бейде или Мэзон Блянш, на авиаремонтном предприятии, - ответил Максим. – А жил в Регайе.
- В Регайе!? – воскликнул зам. - Да ты что! И я там жил!

Он так обрадовался этому, будто Максим побывал в его родной деревне.
- Ну и как Регайа? – расспрашивал он. - Ахмед ещё торгует?

Узнав, что торгует, зам чуть не прослезился:
- Ну, молодец! Да-а, он же при мне начал! С маленькой лавки. А потом развернулся! На красном вине! Советских-то вокруг много было! Плюс болгары с югославами! Только успевал товар подвозить!
- В праздники грузовиками везли, - сообщил Максим.

Майор захохотал. Воспоминания доставляли ему явное удовольствие.
- А этот араб, у которого жена немка? – спрашивал он.
- И от торгует. Мы поначалу у него отоваривались.
- А француженка? Мадам из книжного?
- И она на месте.
- Сын-то у неё уже большой, поди?
- С сыном не ты постарался, Иван? – усмехнулся Лозовой.
- Да нет! – махнул рукой зам. – Ему тогда уже лет семь было.
- Сейчас лет тринадцать, - сообщил Максим. - Сам частенько за прилавком стоит.

Чуть позже Максим выяснил, что разговорчивого зама, его непосредственного начальника, зовут Иван Васильевич. Меж собой переводчики называли его по отчеству - Васильич. Но чаще использовали кличку - Насильич.

Когда он успокоился, Лозовой продолжил знакомить Максима с обстановкой.

- Город хороший, - говорил он. – Есть, где погулять. В хорошем смысле, конечно. Парк красивый… Но, - начальник предостерегающе поднял палец, - в городе много девушек, так сказать, пониженной сопротивляемости. Вот с этим поосторожнее!

Максим изобразил на лице самую серьёзную озабоченность таким обстоятельством.

- Многие здесь на них погорели, - продолжал Лозовой. – Вы хоть и не женаты, но моральный кодекс строителя коммунизма соблюдать обязаны. Иначе заграницы не видать.

Начальник сообщил, что всего в учебном центре около пятидесяти переводчиков, в основном, виияковцы, но есть и выпускники МГИМО, «Мориса Тореза», а также ин-язов других городов СССР.

В заключение Лозовой сказал, что на скорый отъезд настраиваться не надо, минимум годика два придётся здесь поработать, что дисциплина – прежде всего и что «живя по уставу, завоюешь честь и славу». На этом беседа закончилась, и Максим направился в соседнее помещение.

Здесь, за стоявшими буквой П столами сидели переводчики – те же, что присутствовали в столовой и на политинформации. Кто-то шумно рубился в «балду», разновидность анаграммы, кто-то горячо спорил, а кто-то сосредоточенно уткнулся в книгу.

Худенький капитан лет двадцати семи сидел на стуле у стены и спал, запрокинув голову и приоткрыв рот. За ним висела карта мира, а рядом - стенд с заголовком «Обязанности военного переводчика».

Первый пункт выглядел убедительно: «Военный переводчик обязан знать иностранный язык». Остальные постулаты были столь же бесспорны, но все они находились в конфликте со спящим рядом с ними капитаном.

Максим поздоровался, представился, сообщил, какие у него языки, когда он окончил институт, и где до этого работал.

- Как там Белокаменная? – поинтересовался лейтенант с весёлым лицом.
- На месте, слава Богу, - ответил Максим.
- Отлично! – воскликнул лейтенант, вставая. – Пойдём покурим! Расскажешь!

Максим вышел с ним на лестничную площадку, отметив про себя, что парень на год или два старше его и совсем не похож на военного.

Так и оказалось: он окончил московский пединститут имени Мориса Тореза, жил в Москве на Патриарших прудах, пару лет проработал в Египте и звали его Михаилом Петровым. В учебный центр в Абад его призвали на два года.

- Место нормальное, - говорил он. – Работа не напрягает. Максимум до четырёх.
- А в плане перевода сложная? – поинтересовался Максим.
- Ну ты в Алжире эту тематику освоил, как я понял. Здесь не сложнее. Бывает, правда, что африканцы из глубинки с терминологией не дружат.

Однажды приехали, самолёт увидели и тарахтят меж собой: «ндоки амэндэле, ндоки амэндэле». Оказалось, что «ндоки» на их языке - «птица», «мэндэле» - «белая обезьяна», а всё вместе - «самолёт».

- А в каком-то племени «самолёт» переводится как «дага-дага», «автомобиль» - «тука-тука», «мотоцикл» - «пука-пука», а «ёжик», что интересно, «никифор».
- Почему? – удивился Петров.
- Потому что у них ежи не водились, они их никогда не видели, а наши моряки подарили им ежа по кличке Никифор.

Они вернулись к коллективу. Продолжая вводить Максима в курс дела, Петров подвёл его к шкафу, где вместе с папками и рулонами бумаги лежали старые, до предела стоптанные офицерские ботинки. В их подошвах зияли сквозные дыры диаметром с пятикопеечную монету.

- Наша реликвия! - пояснил Михаил. - Показываем её всем прибывающим. Принадлежала переводчику Печкину, выпускнику «Мориса Тореза», проносившему её два года.
- Но каждый год новые ботинки выдают, - напомнил Максим.

- И ему выдали, - охотно кивнул Миша. - Но новые он тут же продал, чтобы поужинать с друзьями в ресторане. Мужественный был вояка! В стужу и в слякоть ходил на службу, касаясь пятками грешной земли. Стойко переносил все тяготы и лишения, как того требует устав!

Они сели за стол.
- Ну а вне работы что здесь интересного? – спросил Максим.
- О! Вне работы здесь много интересного! – лукаво ухмыльнулся Михаил. – Особенно в первые дни после получки. В кабак можно сходить. В «казино» хорошо посидеть - это кафе в доме офицеров. Там тоже наливают. С подругой пообщаться или пульку в номере расписать. Это приятный город! Сюда многие потом возвращаются, вспомнить былое. А некоторые после дембеля уезжать не спешат. С подругами и друзьями прощаются по два-три месяца. Все полученные деньги здесь спускают.

- Поразительно! – удивился Максим.
Петров кивнул на капитана, спавшего на стуле у стены:
- Видишь? Это Кеша Архаров. Он отсюда долго не уедет. Он только с виду наказистый, а так у него подруг – полгорода.

Петров взглянул на часы и воскликнул:
- О! Время первого черпачка! Война войной, а обед, как говорится…

Вместе со всеми Максим пообедал в той же столовой, где и завтракал. На этот раз меню было более разнообразным, а пища – вполне съедобной.

После трапезы переводчики долго сидели в курилке у своего корпуса и делились впечатлениями - заграничными, московскими и здешними. Слушать их было забавно, и с тех пор Максим старался не пропускать перекуры.

Поднявшись в свою контору, переводчики вдруг как-то поскучнели и даже озаботились. И тут перед Максимом развернулось небывалое зрелище. Личный состав бюро переводов начал быстро редеть, как бы рассасываться.

Никто не объявлял, что уходит куда-то, никто не прощался, и самое удивительное, никто, вроде бы, не выходил из помещения, и тем не менее, число переводчиков волшебным образом таяло на глазах.

Максим пытался понять, что происходит, но тут Петров подмигнул ему, призывно мотнул головой и, воровато оглянувшись, направился к выходу. Максим последовал за ним.

Они вышли из здания не с торца, как обычно, а со стороны аэродрома, где не было видно никого, кроме летающих над полем ворон.

Пустынная асфальтированная дорога шла вдоль авиационной стоянки и исчезала за складами. Михаил объяснил, что она ведёт прямиком к КПП, что по ней редко кто ходит и можно будет покинуть центр без лишних вопросов.

                      *

Коллеги благополучно добрались до остановки, сели в подошедший автобус и поехали в гостиницу. По дороге Миша знакомил Максима с городом.

- Это военный городок, - показал он на скопление панельных трёхэтажек. – Рябиновка называется. По фамилии начальника штаба, реализовавшего проект. По другую сторону - Поле дураков. Хотя живут разные люди. Этот перекрёсток называется Ишачий поворот. Почему – никто не знает. После него въезжаем в город. История его небогатая. В древние времена – первобытные стоянки, потом поселение, базар, крепость, которая в девятнадцатом веке стала российской. Вокруг неё начал расти город.

Поворачиваясь из стороны в сторону, Михаил указывал на университет, филармонию, Дворец спорта, стадион, почту, не забывая кафе, рестораны и прочие точки, где можно было купить выпивку в разлив и на вынос.

Подходя к гостинице Миша поинтересовался, в какой комнате поселился Максим. Услышав номер, он сказал:
- Там обычно заезжие живут, командировочные. Любое мурло может поселиться. Переходи к нам, в шестую. Её «палатой номер шесть» называют. Народа побольше, зато все свои, не соскучишься.

Максим согласился и тут же перенёс свои вещи в указанную комнату. В ней уже жили пятеро, и одно место было свободным.

Умывшись и переодевшись, Миша с Максимом отправились в дом офицеров. В то самое «казино».
- А почему его так назвали? – спросил Максим. – Там играют на деньги?

- Нет, на деньги играют здесь, в гостинице, - пояснил Михаил, - в преф, в покер, в шеш-беш. Но её, то есть гостиницу, называют «конюшней» - за архитектурные особенности, убогий интерьер и иногда - за запах.

Они вышли на центральную улицу. Примерно, половина населения города имела европейскую наружность. По-русски эти люди говорили абсолютно без акцента или какого-то особенного выговора.

Не без удивления Максим отметил большое число приятных девушек. Их улыбки, бойкие взгляды и смех свидетельствовали о весёлом нраве и общительном характере.

Минут через пять приятели подошли к «казино». Это было светло-серое трёхэтажное здание, с высоким, во весь фасад, крыльцом.

Дом офицеров, как и положено, объединил всё необходимое для досуга: библиотеку, небольшой зрительный зал со сценой и кафе – наиболее посещаемое место, вход в которое находился с торца здания.

В небольшом помещении с квадратными колонными стояли десятка два столиков. За большинством из них сидели переводчики. Они пили бутылочное пиво, вино и шампанское. Некоторые предпочитали минеральную воду без газа.

Почему-то её наливали в стакан понемногу, словно экономя, и пили осторожно, небольшими глотками. После чего жадно набрасывались на закуску.

Напитки, помидорно-огуречные салаты, нарезанные сыр и ветчина продавались тут же, в буфете. Горячие блюда можно было получить у противоположной стены, в окне кухни.

Миша с Максимом сели за свободный столик и огляделись.
- Что будешь пить? – спросил Петров.
- Пиво, - ответил Стенин.
- А водку?
- Нет! – изумлённо воскликнул Максим. – Водку?! В такую жару?!
- А что? – в свою очередь удивился Миша. – Посмотри, как хорошо идёт…
И он кивнул в сторону соседей, налегавших на минералку.

Выяснилось, что крепкое спиртное в доме офицеров было под запретом. Но находчивые буфетчицы нашли выход. Они продавали водку в бутылках из-под минералки, а если требовался большой объём – в трёхлитровых банках из-под берёзового сока. С соответствующими этикетками, конечно. Вот почему физиономии любителей минералки были такие румяные, а сами они – такие весёлые.

Михаил оставил Стенина «держать столик», а сам направился к буфетной стойке. Пока он стоял там в небольшой очереди, к Максиму приблизился невысокий субъект с бледным, потным лицом и нервным, болезненным взглядом. Он был года на три постарше Максима, и тот сразу вспомнил, что видел его сегодня в бюро переводов в форме старлея.

- Вчера прибыл? – спросил он, уставив на Стенина маленькие колючие глазки.
- Вчера, - кивнул Максим, с интересом ожидая продолжения.

Парень криво улыбнулся, отчего его влажная физиономия стала ещё противнее:
- И уже готовишься к отъезду, наверное?
- Пока нет, - ответил Максим. – А что?
- А то многие не успевают приехать и уже на часы поглядывают, сколько им ещё тут осталось, - с раздражением выговорил старлей.

Стало ясно, что у бедолаги не всё в порядке с головой. Все нормальные переводчики мечтали уехать отсюда побыстрее, и это ни для кого не было секретом. Мечтал и Максим,однако он никак не проявлял своих чувств. К тому же, лично ему здесь пока нравилось.

Стенин не знал, что ответить этому придурку,
но был уверен, что он – стукач. Именно таких, в первую очередь, вербуют для подобной деятельности. Но чаще они занимаются этим добровольно.

Увидев приближающегося Петрова, старлей отошёл и сел неподалёку за пустой столик. Миша поставил на стол тарелки с салатами, сыром и колбасой, пару бутылок жигулёвского пива и бутылку с надписью «Нарзан», на треть заполненную прозрачной жидкостью.

Максим сообщил Мише о беседе с незнакомцем.
- Лимасов? Полный идиот, – негромко отозвался Петров. - «Жалкая, ничтожная личность», как говорил Паниковский. К тому же, закладчик. Не надо с ним дискутировать. Давай-ка лучше выпьем!

Он взялся за бутылку с водкой.
- Я буду пиво, - сказал Стенин.
- Правильно! – одобрил Петров. - Одно с другим неразделимо! Деньги на ветер бросать не будем!
- Там видно будет, - настаивал Максим.

Несмотря на известный бренд «Жигулёвское» и такую же, как везде, этикетку, вкус пива наводил на мысль, что его делали из перекисшего хлеба. Но в этот жаркий день годилось и оно.

- Ну как? С начальником сегодня познакомился? – осведомился Михаил, закусывая водку свежим огурчиком.
- Познакомился, - кивнул Максим.
- Интересная личность! - со значением произнёс Миша. – У меня с ним богатый опыт общения. Могу поделиться. Тебе не помешает.
- Несомненно. Рассказывай.

- Он ведь, по сути, такой же переводяга, как и мы, только постарше. Лет на пятнадцать максимум. А увлечения точно такие же, как у нас. То есть и стакан мимо рта не проносит, и с противоположным полом не промахивается. Говорят, из-за баб сюда и загремел. То есть мужик здоровый психически и физически. Только держится поосмотрительнее. И по должности обязан поддерживать порядок во вверенном ему коллективе. А коллектив тут непростой…

Михаил рассказывал с удовольствием, то и дело подливая себе водки, делая глоток и через раз закусывая.

От него Максим узнал, что среди здешних переводчиков, помимо спокойных и послушных персонажей, есть сложные, свободолюбивые натуры, порой абсолютно неуправляемые.

У многих из них высокопоставленные родители, намеренно отправившие сюда своих чад на перевоспитание. Но чада считали, что их наказали незаслуженно и в знак протеста демонстративно куролесили.

Воздействовать на таких детишек нелегко, и это создавало начальнику бюро и его заместителям немало проблем в виде устных и письменных выговоров, сыпавшихся на них сверху.

Иногда им приходилось лично перетаскивать обессилевших подчинённых в их койки, чтобы те не валялись и не ползали на виду у начальства или стукачей.

Таких подолгу не выпускали в загранкомандировки, о которых, естественно, все мечтали. А самых злостных нарушителей старались сплавить подальше от начальственных глаз, в совсем уже заштатные городишки или посёлки, где имелись филиалы учебного центра. Оттуда Абад им казался раем.

- Поэтому развлекаться здесь нужно осторожно, - предупреждал Миша. - Легче всего нарваться на неприятности в гостинице. Там живут и полковые офицеры, многие из которых переводчиков не любят, и консьержка на входе.

Рядом штаб, и в любой момент может нагрянуть начальство. Среди своих тоже стукачей хватает. Так что не зевай и по возможности отдыхай в городе, в надёжной компании.

После ужина Петров предложил вернуться в гостиницу и сесть за преферанс. Там в это время начиналась игра. Максим не был фанатом этой забавы, но он тоже побрёл в гостиницу, чтобы пораньше лечь спать. Он ещё не пришёл в себя после трёх суток, проведённых в поезде.

Выйдя из «казино», Миша и Максим догнали коллег, ещё недавно сидевших за соседними столиками. Те в прекрасном настроении гуляли по улице, оглядываясь на девушек и тихо напевая: «И родина щедро… поила меня… берёзовым соком, берёзовым соком…»

                      *

Комната № 6 была заполнена переводчиками, сидевшими на кроватях, на подоконниках и за столом. Как и в «казино», они пили пиво и сухое вино, разминались в картишки и обсуждали недавние события. Многие курили, и если бы не открытые настежь окна, дышать было бы невозможно.

«Палата № 6» была своего рода клубом при гостинице, куда стекались переводчики, желавшие продолжить общение после ужина. Разговор шёл, как всегда, о работе и женщинах. Последняя тема заметно превалировала.

Спать в такой обстановке было немыслимо, но Максим всё же уснул - под шутки, прибаутки, звон стаканов и нескончаемые эротические повествования. И даже ожесточённые дискуссии, периодически вспыхивавшие во время преферанса, не смогли его разбудить.

                      *

Проснувшись утром, Максим с удивлением осознал, что сумел каким-то чудом выспаться в этом бедламе. Не было даже головной боли, ощущаемой обычно после ночёвки в прокуренной атмосфере. А то, что она была прокурена, свидетельствовал не только запах, но и монблан окурков на стеклянном подносе посреди стола.

Соседи по комнате крепко спали. В их распоряжении ещё оставалось полчаса, чтобы прийти в себя после ночного трёпа и карточных баталий.

Воспользовавшись свободным от толкотни душем и умывальником, Максим быстро привёл себя в порядок, оделся и отправился на автобусную остановку.

Как и накануне, светило солнце, а воздух был прохладен и свеж. Расположенный в предгорьях город успевал остыть за ночь, и утром по нему приятно было пройтись.

На работу Максим прибыл одним из первых. Иван Насильевич встретил его, как давнего, хорошего знакомого, и сообщил, что сегодня же даст ему группу.

Имелись в виду иностранные слушатели, которым нужно было переводить на занятиях. Подавляющая их часть обходилась без переводчика, потому что по прибытии они сначала изучали русский язык, а уже потом - матчасть.

Но были и такие, кто приезжал на короткий срок - на три или шесть месяцев – и при этом не говорил по-русски. С ними на занятиях работали переводчики.

Переводить лекции по шесть часов в день – не только полезно для овладения языком, но и чрезвычайно утомительно. Особенно, после бурно проведённой ночи. Поэтому переводчики страстно мечтали избавиться от группы всеми возможными способами, хотя бы на время.

Передать её было кому, поскольку треть бюро переводов обычно сидела без работы и месяцами валяла дурака, разгадывая кроссворды и рассуждая о судьбах мира. А кто-то их них просто прогуливал под любыми предлогами.

Поэтому приезд Максима взволновал обременённых работой переводчиков-«французов». Все они кинулись к Ивану Насильевичу и, проявляя чудеса изобретательности, принялись умолять его передать их группу «новенькому», поскольку они «плохо себя чувствуют», «должны решить семейные проблемы» и прочее, и прочее.

В числе первых был Дима Дольцев, выпустившийся на год раньше Стенина. Однако ему это не удалось - начальство давно знало причины его семейных проблем и плохого самочувствия. А вот толстяк Гурьев, немолодой переводчик и близкий приятель Насильича, преуспел, сказавшись больным.

Узнав об этом, Петров заметил:
- То-то я смотрю, Гурьев съел сегодня только три порции второго вместо привычных четырёх. Явно заболел!

Доставшаяся Максиму группа была необычной: она состояла из одного человека – молоденького лейтенанта-алжирца, специалиста по авиационным приборам.

Звали его Мокран. Это был приятный, немногословный паренёк, воспитанный, тактичный и крайне сентиментальный, плакавший при упоминании о покойном президенте Бумедьене, которого он очень любил.

Бумедьен считался социалистом, сторонником дружбы с СССР и на ассамблее ООН однажды заявил: «Недалёк тот день, когда миллионы людей покинут южное полушарие и переберутся в северное. Они прибудут не как друзья, а как завоеватели. Их оружием будут дети. Лоно наших женщин – оружие нашей победы».

Видимо, человек обладал даром пророчества, если сумел предсказать нынешние события за сорок лет до их наступления. Но тогда на его слова не обратили внимания.

Мокран любил рассматривать фотографии советских руководителей всех эпох и однажды, вглядевшись в портрет Ленина, спросил:
- А кто он по национальности?
- Русский, - ответил Максим.
- А вот этот? – алжирец ткнул в фото пожилого Брежнева.
- И он русский, вроде бы…

Мокран с сомнением покосился на Максима и произнёс:
- Не может быть. У них обоих типично восточная внешность. Видимо, в СССР выгодно считаться русским.

Максим заверил его, что к обычным советским гражданам это не относится. А что касается лидеров государства, они – люди особые, во всём руководствуются политическими соображениями и пусть считают себя кем угодно, лишь бы хорошо делали своё дело.

К прочим деталям советской жизни Мокран относился спокойно и даже равнодушно, в отличие от многих своих соотечественников, страстно увлекавшихся водкой, женщинами и фарцой. Мокрана же интересовал лишь изучаемый предмет, которому он и отдавал всё своё внимание.

Основным преподавателем у него оказался тот самый майор, которого Максим встретил на здешнем вокзале по прибытии. Работать с ним было легко и приятно, поэтому трудовые будни не утомляли Максима. Хотя и не развлекали.

© Владимир ДОБРИН

В граде Абаде (повесть)

3

После обеда переводчики, независимо от их рабочего языка, уходили с работы исключительно по-английски. То есть не привлекая к себе внимания.

Кто-то из них спешил к месту проживания, чтобы переодеться перед выходом в свет, а кто-то, не теряя времени, сразу устремлялся к цели – в кафе, ресторан, пельменную или лагманную. А уже потом - к месту проживания. И не всегда к своему.

Максим ехал в гостиницу, где было шумно, суетно и одновременно скучно и даже тоскливо. Там жили, в основном, военные переводчики – молодые и не очень, кадровые и временно призванные. Последние подразделялись на двухгодичников и «партизан», приезжавших на три или шесть месяцев.

Все они, по разным причинам, жили там без семей: кто-то не был женат, к кому-то не ехали жёны, предпочитая жить в Москве, а кто-то из женатых переводчиков сам предпочитал холостяковать.

Переводчики постарше, по каким-то неведомым причинам давно не выпускаемые за границу, жили тихо, особнячком, в маленьких двухместных номерах, где с аккуратностью заскорузлых холостяков вели своё «домашнее» хозяйство: чайнички, плиточки, кастрюльки, сковородочки.

В выходные они подолгу колдовали со своей утварью, готовя обед и ужин, а по вечерам с наслаждением пили по-особому заваренный чай с вареньем, мёдом или сгущёнкой.
Где-то далеко у них были жёны и дети, никогда не приезжавшие в Абад. Сами они, давно привыкнув к такой жизни, терпеливо ждали пенсии, чтобы вернуться наконец домой. Всё это казалось Максиму грустным и убогим.

Вдобавок, в гостинице невозможно было уединиться, даже если ты жил в двухместном номере и твой сосед отсутствовал. Всегда кто-то приходил, что-то говорил…

Поэтому Максим не задерживался там ни одной лишней секунды – умылся, переоделся в гражданское и на волю, в город.

От предложений Петрова «поужинать» он отказывался, опасаясь, что ежедневное потребление здешней «минералки» или «берёзового сока» отрицательно скажется на его самочувствии и репутации.

Петров - приятный собеседник и собутыльник, но именно это и представляло опасность. Сначала нужно хорошенько осмотреться.

А пока Максим наслаждался дарами юга. Он покупал в магазине восхитительный виноград и с наслаждением уминал его, лёжа в постели.

Но больше всего ему хотелось иметь отдельное, спокойное жильё, где была возможность никого не видеть. А когда захочется общения, видеть лишь тех, к кому тянет.

Часть переводчиков жила в городе. Семейные, основательно застрявшие в Абаде, получали квартиры от государства, два-три человека женились на здешних домовладелицах. Большинство же снимало комнату в квартире или частном доме.

Всё это не подходило Максиму. Ему хотелось иметь отдельное жильё со всеми удобствами, но найти такое с их зарплатой было сложно.

Основное население гостиницы составляла молодёжь. Среди них тоже попадались «хозяйственные» зануды, постоянно питавшиеся в номере, но таких были единицы. Большинство промышляло в городе: два-три дня после зарплаты - в ресторанах, затем – общепите подешевле, а потом в долг.

Кто пошустрее заводили себе гостеприимных подруг и регулярно кормились у них. Таким удальцам все завидовали и пытались примазаться к ним, хотя бы изредка.

Одной из таких кормушек являлся так называемый «Кошкин дом» - небольшое жилое строение, находившееся в двухстах метров от гостиницы и снимаемое несколькими весёлыми девушками. Днём они работали, а в свободное время любили отдыхать в обществе молодых переводчиков.

И те навещали их ежевечерне. Это было удобно, поскольку утром можно было быстро добежать до гостиницы, переодеться и отправиться на работу.

Бесквартирные переводяги жили, что называется, на живую нитку: частенько выпивали из одного стакана, резали закуску на газете и порой спали, не раздеваясь.

Любители ночных похождений возвращались рано утром, бледные, с кругами под глазами, но бодрые и в чудесном настроении. Живописуя свои приключения, они спешно смывали с себя следы губной помады, надевали форму и, как ни в чём не бывало, бежали к автобусу.

Прибыв в учебный центр, они завтракали и выслушивали политинформацию. Иногда начальник учебно-лётного отдела объявлял: «Гражданским просьба покинуть зал!» Это означало, что сейчас будут жучить какого-то прапорщика.

Если вместе со штатскими удаляли и прапорщиков, значит, проштрафился младший офицер. Если просили выйти и младших, намеревались разобраться с майором или подполковником.

Отчитывали и наказывали, как правило, за пьянку и прогулы. Дела посерьёзнее разбирались в узком кругу.

Когда готовился показательный разнос, из штаба учебного центра приезжал экзекутор в звании полковника. Обычно он садился в первом ряду и вместе со всеми слушал политинформацию. А присутствующие тем временем смотрели ему в затылок и гадали: кто выступит сегодня в роли жертвы?

Иногда бедолага был уже известен, и все сочувственно поглядывали на него, радуясь в глубине души, что не оказались в этот раз на его месте.

Затем все расходились по рабочим местам. Свободные от занятий переводчики неторопливо брели в своё бюро. Здание, где оно располагалось, имело странную особенность. По его заднему фасаду, над окнами, нависали большие солнцезащитные козырьки.

Примечательно, что располагались они на теневой стороне, куда солнце никогда не заглядывало, зато на противоположной стене козырьков не было. Равно как и штор на окнах, отчего их приходилось завешивать газетами.

И если отсутствие штор было вполне объяснимо, то наличие козырьков в тени уразуметь было невозможно. Трудно представить, что строители пребывали в неадекватном состоянии всё время, пока шёл монтаж многочисленных, тяжёлых конструкций. Орбита или ось вращения Земли тоже не могли сместиться настолько с момента постройки здания. В чём же дело?

Всё разъяснил ветеран учебного центра. При рассмотрении проекта большой начальник указал, что двери корпуса должны выходить на авиастоянку, чтобы по тревоге можно было быстрее добежать до самолётов и вертолётов. А на бумаге они смотрели в противоположную сторону.

Проектировщики не стали переделывать чертёж. Они лишь перевернули его, поменяв местами север и юг. Двери стали выходить, куда надо, а солнцезащитные козырьки оказались в вечной тени. И строители надёжно привинтили их там, где было указано.

С утра и до обеда в бюро переводов толклись около полуторора десятков безработных сотрудников. Причины их незанятости были разными. Кто-то временно остался без слушателей, кто-то постоянно сидел без них, поскольку плохо знал иностранный язык, а отдельные переводяги из советской Средней Азии не владели русским. Они бойко лопотали на дари или фарси, поскольку знали эти языки с детства, но не понимали русскоговорящего преподавателя, и использовать их на занятиях не представлялось возможным.

Все трудившиеся на занятиях переводчики завидовали свободным от работы счастливчикам и мечтали о моменте, когда окажутся на их месте. Потому что тогда они смогут легко опаздывать на работу, пораньше убегать с неё, а иногда и вообще не приходить под каким-нибудь формальным предлогом. В молодые годы это так приятно!

С утра в бюро и курилке шли несмолкаемые дебаты на самые разные темы – от искусства и политики до устройства мироздания. Для разрядки звучали байки и забавные воспоминания, вызывавшие жизнерадостный смех. Потом все переключались на чтение журналов, газет и книг.

Но самым популярным развлечением переводчиков были анаграммы, по-простому - «балда». Максим знал эту игру со школы, но никак не подозревал, что она способна вызывать такой ажиотаж у дипломированных специалистов. А сколько энергии и темперамента они в неё вкладывали!

Блестящие эрудиты, обладатели высшего языкового образования рубились в неё часами и достигали фантастических результатов, составляя всего из нескольких букв огромное количество слов, одно мудрёней другого. Они извлекали из глубин памяти и из толстых толковых словарей давно забытые архаизмы и новейшие научно-технические термины.

Лингвистические реликты вызывали долгие, изощрённые споры и издевательские насмешки. Доходило и до обидных эпитетов. Ничего не доказав, игроки тащились за полкилометра в читальный зал, чтобы отыскать это слово в словарях и энциклопедиях.

Если оно не обнаруживалось, спор мог тянуться годами, то затихая, то вспыхивая вновь, и завершался лишь с окончательным отъездом из города одного из оппонентов.

Ещё одним развлечением в бюро переводов были кроссворды. Интернета в то время не было, и фанаты этого дела обзаводились подробным атласом мира, картой звёздного неба, таблицей Менделеева, списками произведений искусства и прочими материалами, позволявшими щёлкать любые вопросы, как орешки.

- Остров в Карибском море! – выкрикивал, словно на аукционе, арабист Красовский. – Шесть букв, последняя «а»!
Переводчик из Средней Азии, плохо говоривший по-русски и ещё хуже понимавший, подходил к висевшей на стене карте и читал:
- Гавана!
- Не подходит, - тактично отвечал Красовский, не вдаваясь в подробности.

На занятиях, конечно, такому «переводчику» делать было нечего, однако ежедневное разгадывание кроссвордов помогало ему овладевать «великим и могучим».

– Остров в Индийском океане! – оглашал Красовский. - Первая «м», третья «в»!
Речь, конечно, шла о Маврикии, однако такого острова переводчики на настенной карте не нашли. Хотя искали все. Это была сенсация!

И тут Петрова осенило. Он ткнул пальцем в сальное пятно на голубом фоне и пояснил:
- Вот здесь Маврикий! Архаров стёр его своей потной плешью, когда спал на стуле!

                      *

Рекордсменом по безработице в бюро по праву считался Саша Михалёв по кличке Тёзка. За какие заслуги он угодил в Абад никто не знал, но проторчал он здесь лет пять, при этом, по специальности не проработал ни дня.

Основной язык у него был суахили, один из самых экзотических. Однако занятия на нём никогда не велись, а своим вторым, английским, Саша не владел в той мере, чтобы с ним успешно работать. Такое тоже случалось. И его не трогали, поскольку с этим языком хватало и квалифицированных переводчиков.

И Саша занимался чем придётся: решал бытовые проблемы иностранцев, кого-то встречал, провожал, сопровождал, но чаще просто торчал в бюро переводов, коротая время за «балдой» и кроссвордами.

В конце концов ему всё же нашли постоянную и очень ответственную работу - обеспечивать безопасность полётов в учебном центре. Для этого Саше выдали портативный магнитофон, мощный громкоговоритель, в просторечии - матюгальник, и старенькое ружьё с холостыми патронами.

Обвешанный этой амуницией, Тёзка ходил вдоль взлётной полосы и периодически включал магнитофон. Подсоединённый к нему мегафон оглушительно каркал, воспроизводя вороний крик опасности. Птицы улетали, после чего самолёты могли взлетать и садиться без риска, что кто-то из пернатых по рассеянности угодит в двигатель. Для непонятливых ворон использовалось ружьё с холостыми патронами. В общем, Саша работал ходячим пугалом.

Однажды ему пришлось прервать свою работу: в магнитофоне сели батарейки и одновременно кончились патроны. Шутники предложили ему самому научиться каркать, утверждая, что для настоящего переводчика это раз плюнуть.

Однако этого не потребовалось, потому что вскоре вороны стали узнавать Тёзку в лицо и в панике разлетались при одном его появлении. Причём, не только на аэродроме, но и повсюду в учебном центре и даже в городе.

Максима заинтересовала его необычная кличка – Тёзка – и однажды он спросил у Саши, откуда она взялась. И тот поведал ему такую историю:

- У нас на курсе, в ВИИЯ, оказалось два Михалёва. И оба Саши. Отчества, правда, разные. А тёзка мой очень увлекался изучением языков. Долбил круглосуточно. Вечером все спать ложатся, а он на кровати скрючится и толстенный словарь читает. Утром просыпаемся - он в той же позе со словарём. Наизусть его учил.

Потом появились и другие странности. Ходит по коридорам, собирает бумажки, окурки и бросает в урну. На комсомольских собраниях народ казённые речи толкает, а он выходит на трибуну и с чувством произносит: «Вот вы все красивые слова говорите, а ведь мы по уши в грязи! Стыдно! У кого-то вообще руки по локоть в чернилах!»

Начальники и политработники волнуются, головы ломают: «На что это он намекает?» И пошли о нём разговоры по институту. Мол, крыша у парня съехала, лечить надо. А те, кто его не знал, почему-то на меня думали. Имя и фамилия-то у нас совпадают. Одни поглядывают на меня с опаской и стороной обходят. Другие успокаивают. Говорят: «Ты, Саша, просто эмоциональный человек, а на тебя всякую ерунду думают. Не нервничай, держи себя спокойно…»

Я им объясняю: «Это другой Михалёв! С нашего же курса! Я его тёзка!» Так меня и прозвали Тёзкой.

- А какова судьба того? – поинтересовался Максим.
- О, это отдельный разговор! – заулыбался Саша. – Он, вообще, мужик был крепкий, амбалистый. Однажды его однокурсник отказался поднимать с пола свой окурок. Повздорили. Саша ему врезал, после чего решили его отправить в психушку на обследование. В «Кащенку».

Спустя неделю сержант наш туда поехал, навестить его и поговорить с врачом. Вернулся, рассказывает: соседи по палате на него жалуются, говорят, что он там всех замучил, по ночам языки учит, бубнит и свет не гасит. Просили забрать его оттуда. А врач в сомнениях. Говорит: «Сами решайте, больной он для вас или здоровый».

Однажды вечером Саша вдруг появляется в институте. Через забор перелез. В пальто, а под ним – больничная пижама. Сбежал из клиники. Словари свои хотел забрать. А их уже кто-то скоммуниздил. Позаимствовал на время.

Саша рассвирепел, начал искать. Народ перепугался, двери в классах позапирали. Нашли его книги, отдали, и он уехал обратно в «Кащенку».

Через месяц его выпускают. Возвращается он в институт. Мы спрашиваем: «Как там?». Он отвечает: «Отлично! Чистота! Никакого мусора! И свободного времени много».

И за время лечения он написал там научный труд о методике преподавания языков в военных учебных заведениях. Начальники почитали его и на всякий случай решили уволить его из армии. От греха подальше.

После этого о нём ни слуху, ни духу. А пару лет назад привёз я в Шереметьево группу африканцев, чтобы отправить на родину. Вдруг в зале аэропорта вижу его, тёзку моего. В дорогих шмотках, в руке «Samsonite». С ним навороченные западники. А уже лет семь прошло, как его из армии уволили. У меня челюсть отвисла…

Спрашиваю: «Где трудишься?» А он спокойно так отвечает: «Я член Союза писателей и Союза кинематографистов СССР. Лечу в Венецию на кинофестиваль».

Я ушам своим не верю. Глазам тоже. Если бы не его внешний вид и сопровождение, списал бы на прогрессирующую болезнь. Он видит моё недоумение, достаёт из дублёнки членские книжки и показывает. Говорит: «Кстати, со мной тут знаменитости…»  Указывает и называет фамилии, которые я только по телеку слышал.

«Ты кинематографист и писатель что ли?» - спрашиваю. Он отвечает: «Нет, я переводчик. Говорят, очень талантливый. Перевожу классиков кино и литературы».

Достаёт из кейса «Арманьяк» и предлагает отметить встречу. Я так обалдел, что даже выпить отказался. Впервые в жизни. С тех пор его не видел. И всё думаю: кого из нас надо было лечить?

                      *


Цирк

Гуляя в воскресенье по городу, Максим набрёл на здание цирка. Оно было современным, как и в других крупных городах Союза, и напоминало гигантскую летающую тарелку. На афише размашистыми буквами было начертано: «Борьба с удавом».

От нечего делать он купил билет и прошёл внутрь. Зал был заполнен гудящей публикой. Арена огорожена решётками. «Неужели удав так страшен?» - подумал Максим, усаживаясь на своё место.

Оказалось, что на разогреве выступают львы. Взволнованный голос из динамиков напомнил зрителям, что львы – сильные, опасные хищники и что дрессировщик ежедневно рискует жизнью, входя к ним в клетку.

После этих слов на арену выбежали несколько жалких недоедающих созданий с подведёнными животами, похожих на крупных пуделей с гривами и кисточками на хвостах.

Зато дрессировщик выглядел презентабельно – свирепого вида амбал под два метра ростом, с большим кнутом. Стало понятно, что если кто и рискует в клетке, то только его худосочные воспитанники.

Зычно покрикивая и по-пастушьи щёлкая кнутом, укротитель гонял «хищников» по арене, словно стадо овец. Львы послушно трусили по кругу, пугливо косясь на амбала и его кнут.

После разминки дрессировщик начал загонять зверей на тумбы. Они поспешно выполняли команду, однако один из львов, видимо, с перепугу, впал в ступор.

Какое-то время амбал орал на него, потом обеими руками схватил неслуха за гриву и потащил к тумбе. Лев упирался, как осёл, но дрессировщик и тут нашёл выход. Он взвалил царя зверей себе на плечи и побежал с ним вкруг арены. При этом лев стыдливо посматривал на зрителей.

Затем укротитель бесцеремонно прогнал львов с арены и ушёл вслед за ними. Решётки убрали, и появился конферансье.

- Борьба с удавом! – зловеще объявил он.
Зал затих. Ещё через секунду грянул туш и на манеж вышел голый по пояс атлет очень решительного вида. За ним семенили униформисты, тащившие большой фанерный ящик, расписанный замысловатым орнаментом.

Поставив его на ковёр, они отодвинули дверцу и испуганно отпрянули. Укротитель грозно набычился и встал у ящика.

Удав осторожно высунул ромбовидную голову, повёл ею по сторонам и вновь скрылся. Он явно не желал ни с кем бороться. Но не тут-то было. Униформисты приподняли ящик и вытряхнули рептилию на ковёр.

Это был крупный экземпляр, метров пяти длиной. Его лоснящиеся бока украшал яркий узор.

Предчувствуя недоброе, животное стало тыкаться во все стороны в поисках убежища, но ящик уже унесли с арены. Поняв, что борьбы не избежать, удав обречённо замер на ковре.

В надежде раззадорить рептилию, укротитель стал пихать её  ногой. Удав неверно истолковал его движения и охотно пополз с арены. Номер оказался под угрозой срыва.

Однако атлет не растерялся. Он в два прыжка догнал уклоняющегося от схватки партнёра, схватил его своими огромными руками, приподнял и принялся наматывать себе на шею, словно шарф. Животное не сопротивлялось напористому укротителю. А тот делал вид, что напрягается до предела. Зал аплодировал.

Затем силач поднял рептилию над головой и победно взглянул на публику. Удав, безучастно свесив голову и хвост, ждал окончания «борьбы».

Несчастные дрессированные животные напомнили Максиму огромное число людей, лишённых возможности следовать своему призванию, либо вообще не нашедших его. К ним он причислял и себя. Поэтому покинул цирк грустным и задумчивым.

© Владимир ДОБРИН

В граде Абаде (повесть)

4

В один из дней переводчикам не удалось пораньше «свинтить» с работы. Начальник отделения проводил служебное собрание, посвящённое вопросам дисциплины и соблюдению распорядка дня. Толчком для него послужили очередные «залёты», то есть нарушение воинской дисциплины.

В этот раз героем дня оказался тот самый Николай Красовский, старлей, арабист и здешний чемпион по кроссвордам.

Максим неоднократно встречал его в «казино». Коля всегда был одет с подчёркнутым блеском, во всё заграничное, а на руке его сверкал «Ролекс» размером с небольшой будильник. Мужественное, словно высеченное из камня, лицо, волевой подбородок и орлиный нос делали его похожим на Керка Дугласа.

Представляясь, Красовский с достоинством кивал на манер офицеров царской армии, и вообще, производил впечатление благородного и порядочного человека.

Сегодня ему не повезло. Лозовой, стараясь выглядеть строгим, попросил Колю встать, словно подсудимого, после чего огласил суть обвинения:
- Вчера вечером, в гостинице, вы опять были пьяны. Мягко говоря. Вас носили на руках, будто знаменитость какую. И это не в первый раз. И не во второй. Вы можете сказать, сколько это ещё будет продолжаться?

Красовский с задумчивым видом переминался с ноги на ногу, как бы размышляя над поставленным вопросом, а начальник, которому уже давно надоели собственные монологи на эту тему, вяло продолжал:

- Ну не может нормальный человек столько пить! Может, пора подумать о принудительном лечении?
Кто-то из собравшихся фыркнул от смеха. Коля же тяжело вздохнул и возвёл глаза к потолку.

- И собутыльников ваших знаем! - говорил начальник. - Я не буду называть фамилии… - Он подумал секунду и продолжил: - Но вы встаньте, товарищ Архаров! О вас речь!

Поднялся тот самый капитан, спавший на стуле и стёрший с карты мира государство Маврикий.
- Ну в чём дело?! – уныло спросил начальник. - Что ж вы так пьёте?!

Сидевший рядом с ним заместитель задумчиво вздохнул:
- А чего ж не пить, ежели хорошо идёт?
Кто-то вновь хмыкнул, а Лозовой печально продолжал:

- Архаров ещё и на службу опаздывает. Позавчера у него кран потёк, а сегодня канализацию прорвало… И он её якобы затыкал… Но когда приехал, пахло от него почему-то не фекалиями, а водкой…

Когда собрание закончилось, оба обвиняемых бодрым шагом поспешили к остановке, опережая всех и весело обсуждая речь начальника. Их догонял Тёзка.

- Бормотушники! - усмехнулся Петров, глядя им вслед.
- Почему? – поинтересовался Максим.
- Портвейн очень любят. И советский вермут, - пояснил Миша. - Предпочитают всему остальному. У них ритуал: сразу после работы - в разлив. Не в такой, где Ленин скрывался, а в духан.

- Что ж они загульные такие? – удивился Максим. – Вроде, толковые ребята, начитанные…
- Из очень хороших семей, к тому же, - добавил Миша.

Максима расстраивало и даже пугало, что такие образованные, способные и симпатичные ребята не могут найти себе более интересного занятия, чем ежедневное пьянство, способное надолго задержать их отъезд отсюда. Не говоря уже о несчастных случаях и алкогольной зависимости.

Вскоре, когда в стране был введён полусухой закон, Максим вполне понимал намерения его инициаторов. Жаль только, что не устранялись причины массового пьянства.

Выдохшаяся, оторванная от жизни идеология и отвлечённая пропаганда, державшиеся из последних сил на вранье карьеристов, глупцов и жуликов, лицемерие и замалчивания, пустые прилавки и коррупция на всех уровнях приводили людей в уныние.

И не было ни малейшего ощущения приближающихся перемен, каких-то увлекательных перспектив. А значит, не было надежды хоть на какое-то улучшение ситуации.

Все законопослушные граждане в то время хотели работать за границей. В советских учреждениях, конечно, поскольку эмигрировать из страны было сложно, а просто трудиться за рубежом на вольных хлебах - невозможно. Зато в загранкомандировках можно было получать нормальные деньги, не нарушая уголовный кодекс.

Для виияковцев такая ситуация усугублялась и своими причинами. И главная из них - разочарование. Поступив в столь престижный институт и успешно обучаясь в нём, они рассчитывали на более интересную работу и на более приличные условия жизни.

Да, зарплата почти вдвое выше средней по стране. Но не деньгами одними сыт человек. Мечта не должна слишком уж расходиться с действительностью. Пусть они допустили какую-то оплошность или недисциплинированность, за что и попали сюда. Но ведь подобные, а то и более тяжёлые проступки совершали и другие выпускники, но «лапа» помогла им выйти сухими из воды, отправила работать за границу или оставила в Москве.

Так рассуждали многие переводчики. И осознавать подобную несправедливость было нелегко. Хотелось залить обиду алкоголем, забыться, а поскольку с отрезвлением неприятные мысли возвращались, выпивка требовалась регулярно.

                      *

И вновь гостиница. Каждую ночь в ней что-то случалось. Время от времени приносили «тело», то и дело роняя его в коридоре. Потом приходил дежурный и громко отчитывал нарушителей покоя.

А однажды случилось настоящее ЧП. Всю гостиницу вдруг заволокло едким дымом, послышались крики, и постояльцы в исподнем начали выбегать в коридор.

Кинулись искать, где горит, и в одной из комнат обнаружили тлеющий матрац, а на нём - спящего прапорщика. Он лежал навытяжку, с закрытыми глазами, со всех сторон окутанный дымом, и походил на какого-то жароупорного йога. От ожогов его спасло то, что матрац под ним был мокрый и тлел лишь по краям.

Прапорщик не проснулся, даже когда его выносили из комнаты, и только отчётливо произнёс во сне: «Так держать!»

Были проблемы и другого порядка, можно сказать, культурного. Как-то вечером, когда переводчики сидели в холле и смотрели телевизор, в гостиницу вошёл молодой лейтенант в шинели и с чемоданом в руке.

Казалось бы, ничего особенного, если бы в другой руке он не держал футляр для скрипки. Возможно даже, со скрипкой внутри, что было бы ещё удивительнее. Этакий невысокий блондин в одинаковых ботинках, с футляром для скрипки.

Ладно бы пришёл с барабаном или с горном, с трубой или баяном, наконец, хотя и это было бы необъяснимо, поскольку нигде рядом не было военного оркестра.

Скрипка плохо вязалась с офицерским имиджем. Ещё хуже, чем зонтик, за который военные обычно получали нагоняй от старших по званию. А подобный музыкальный инструмент в руках офицера производил примерно то же впечатление, что и сачок для бабочек.

«А может, у него там не скрипка, а что-то другое? – подумали многие. - Выпивка, к примеру. Чтобы никто не догадался».
- Ты кто? – спросили его.
- Переводчик, - скромно ответил лейтенант. – Арабский язык. Второй – английский.
- А что у тебя там? – поинтересовались коллеги, указывая на футляр.
- Там? Скрипка, - сообщил пришелец.

Его ответ многих разочаровал. Другие не поверили ему. Однако уже на следующий день все однозначно убедились, что человек не соврал. Теперь, в свободное от работы время, «удивительный сосед» трудолюбиво разучивал гаммы, поскольку ничего другого пока не освоил.

Исполнение гамм на скрипке, даже профессиональное, слух не радует. А у этого меломана они звучали просто невыносимо. Протяжные, выворачивающие душу звуки терзали чувствительную психику переводчиков и вгоняли их в чёрную тоску. От них хотелось выть или лезть на стену.

- Может, тебе арфу купить? – спрашивали его соседи. - Мы скинемся.
Другие предлагали поступить с ним, как с Паганини, то есть перерезать на его инструменте струны. До этого не дошло, потому что вскоре он снял комнату в городе, и начал мучить своими экзерсисами других. Но кличка Паганини за ним сохранилась.

Помимо скрипки, парень увлекался стихосложением, и по вечерам, выпив водки, читал свои творения таким же пьяноватым коллегам. Для этого он забирался на стол и, драматически закатив глаза к потолку, с надрывными завываниями декламировал написанное. В такие моменты Дольцев подкрадывался к его ногам, осторожно вставлял ему в ширинку длинную щепку и поджигал её.

Картина получалась фантасмагорическая: лучина медленно горела под звучащие поэтические строки, а слушатели, как заворожённые, следили за пламенем, чтобы вовремя погасить его.

                      *


Страшная ночь

Как-то вечером Стенин никак не мог уснуть под шумное веселье соседей по комнате. Видя это, они вручили ему ключ от временно свободного номера, и Максим тут же поспешил туда, благодаря судьбу за такой подарок.

Номер оказался маленьким, двухместным. Чтобы никто не помешал его сну, Максим заперся на ключ и погасил свет.

Мера оказалась своевременной, потому что кто-то сразу же начал стучаться к нему и просить открыть дверь. Максим не откликался. Вскоре неизвестный визитёр удалился, а Стенин, радуясь своей предусмотрительности, с наслаждением забрался в свежую постель и тут же уснул со счастливой улыбкой на губах.

Однако блаженствовал он недолго. Не прошло и десяти минут, как его разбудили тяжёлые удары в оконную раму и дребезжание стёкол.

Максим открыл глаза и в свете уличного фонаря увидел, что в форточку к нему лезет кряхтящее человекообразное существо. Это был переводчик с итальянского по кличке Фердуччо - невысокий, шустрый паренёк, прибывший из ВИИЯ на стажировку. Видимо, это он только что стучал в дверь, и вот теперь решил пойти другим путём.

Однако парень никак не мог протиснуться в форточку. Рама скрипела, трещала и стонала, грозя рассыпаться вместе со стёклами. А открыть её было нельзя, потому что она была прочно приколочена к подоконнику.

Окно уцелело чудом. Сопя и матерясь, Фердуччо всё же протиснулся внутрь и кубарем скатился на пол. Он был изрядно пьян. Максим хотел поприветствовать его, как вдруг увидел, что в форточку лезет ещё одна фигура, явно женская, с длинными волосами.

Девушка была худенькая, но задняя её часть всё же застряла в узкой форточке. Фердуччо ухватил подругу за руки и, упираясь ногой в подоконник, принялся тянуть её в комнату. Девушка пищала, рама трещала, Фердуччо пыхтел и ругался.

Наконец, оба свалились на пол, но тут же поднялись и шагнули к постели, где лежал Стенин. Максим молчал. Он впервые оказался в такой ситуации, и ему было неудобно смущать влюблённых своим присутствием. Поэтому он притворился спящим и лишь глядел на них сквозь прикрытые веки.

Фердуччо уже проворно расстёгивал на подружке блузку, когда та вдруг заметила:
- Там кто-то лежит…

Парень озадаченно уставился на Максима:
- Точно… Откуда он взялся?
- А ты говорил, никого нет, - пискнула девушка.
– Я только что сюда стучал… Никто не отзывался… Да он пьяный в хлам!

Максим продолжал молчать. Ему не хотелось вступать с ними беседу. Он надеялся, что, обнаружив его, любовники покинут комнату, но не тут-то было. Фердуччо потащил девицу к соседней кровати.

- А вдруг он проснётся? – ныла та.
- Не проснётся! – буркнул Фердуччо. - Он в лоскуты! Давно проснулся бы!

Стенин не шевелился. Из-за какой-то дурацкой деликатности он предпочёл прикинуться спящим, вместо того, чтобы шумно «проснуться» и тем самым вынудить незваных гостей покинуть помещение.

В какой-то момент он всё же сделал вид, что просыпается, но темпераментный «итальянец» уже жадно набросился на подругу, и Максим вновь постеснялся мешать им. Он лишь повернулся лицом к стене.

А в комнате началось невообразимое. Максиму казалось, что это кошмар не кончится никогда. Он лежал, уткнувшись носом в стену и проклинал себя за то, что не закрыл на ночь форточку. А сейчас ему было некомфортно морально и физически, и он не знал, что делать.

Когда силы, наконец, оставили ненасытного Фердуччо, комната наполнилась его богатырским храпом, который трудно было ожидать от столь невзрачного организма.

А Максим уснул лишь на рассвете, когда влюблённая пара, словно нечистая сила, убралась через окно, как ей и положено.

Первой его мыслью по пробуждении было: срочно найти себе отдельное жильё. С этим вопросом он обратился к Петрову, а тот перенаправил его к Лозовому.

- Он уже давно тут тусуется, со многими знаком и помогал переводягам снять комнатуху. В частном доме - несложно.
- Нет, я хочу со всеми удобствами.
- С подмывом, - уточнил Петров. – Понимаю. Это сложнее. Многие мечтают, но не всем удаётся. Дима Дольцев такую нашёл, Кеша Архаров, ещё кто-то… Но они живут с хозяевами.
- Пусть с хозяевами, - согласился Максим.
- Подойди к Лозовому. Может, получится. Угостишь его потом в ресторане.

В тот же день, сразу после работы, Максим и начальник бюро переводов отправились на поиски жилья. Сначала они поехали на окраину города, в микрорайоны, долго бродили от дома к дому, беседуя с жившими в них военными и штатскими, потом какое-то время лазили по центру города, периодически заходя в кафе и пропуская по кружке пива.

Так ничего и не найдя, они, по предложению Стенина, зашли в ресторан и хорошо поужинали. Угощал Максим. Он был благодарен начальнику за заботу и потраченное время. После обильной трапезы Стенин помог шефу найти его собственное жильё, а сам вернулся в гостиницу и стал размышлять над другими способами поисков.

                      *

 Закончилась ещё одна рабочая неделя. По выходным молодняк в гостинице пробуждался поздно, около десяти утра. Какое-то время, ещё лёжа в постелях, они с хохотом вспоминали события прошедшего вечера, потом вставали и под весёлую болтовню совершали водные и прочие процедуры.

Затем с помощью кипятильников готовили в стаканах чай и растворимый кофе. Кто-то предпочитал пиво, припасённое накануне. Для фона включали небольшой портативный телевизор, по которому шли юмористические передачи, поднимавшие и без того распрекрасное настроение.

Затем устраивался воскресный гостиничный обед. Компания человек в десять отправлялась на главный сельскохозяйственный рынок, по праву считавшийся одной из достопримечательностей Абада.

Расположенный в центре города, он был переполнен вкуснейшей и часто незнакомой для россиян снедью. Особенно приятно было пройтись по нему осенью. В мясных рядах висели освежёванные туши барашков, белые комки курдючного сала и огромные куски говядины.

На прилавках лежали ощипанные и потрошёные гуси, утки, куры, индейки. Тушки кроликов тоже были освежёваны, но им сохраняли мохнатые лапки, доказывающие, что это не кошка.

Свинина продавалась в отдельном павильоне в углу рынка, и её тоже было немало. В советские времена, да ещё незадолго до коллапса, такое изобилие впечатляло.

Но основная часть базара была завалена фруктами - арбузами, дынями, абрикосами, персиками, черешней, виноградом, яблоками, грушами, сливой, вишней.

Дыни были всех форм и размеров – от небольших шарообразных «колхозниц» до пудовых «торпед». Присутствовала даже вяленая дыня в виде слипшихся ломтиков жёлто-коричневого цвета.

Все выращиваемые в России овощи были представлены в полном ассортименте. Ряды сухофруктов растянулись на десятки метров. Горы инжира, чернослива, урюка, прозрачной кураги, кайсы и разноцветного изюма переливались в солнечном свете и иногда закрывали собой продавцов. Здесь же продавались орехи - грецкие и лесные.

Всё это смотрелось упоительно, в сравнении с убогими прилавками государственных магазинов.

Сразу же по прибытии в Абад Максим запал на виноград и первые два месяца поглощал его в невероятных количествах. По несколько кило в день.

Это лакомство он обожал с детства и ему всегда его не хватало. Возможно, потому, что половина его далёких предков были южане.

Однако в его родном волжском городе эти ягоды продавались только в октябре и были не очень крупные и не очень сладкие. Единственное место, где удавалось вдоволь поесть винограда, был Крым.

Но непродолжительные периоды фруктового изобилия лишь раззадоривали его, и разноцветные сочные гроздья потом месяцами маячили в его воображении.

И наконец он попал туда, где этого винограда, было больше, чем где-либо. К тому же, самого лучшего и по умеренной цене! Он продавался на рынках, в магазинах и на улицах – чёрный, синий, красный, зелёный, розовый и даже янтарно жёлтый, из которого потом получался восхитительный, медовый изюм.

С особым восторгом Максим наваливался на чёрный кишмиш. Он был сладкий, душистый, к тому же, без косточек. И даже зимой виноград можно было видеть на рыночных прилавках, слегка увядший, но такой же ароматный и сочный. В итоге, Максим так отвёл душу в Абаде, что все последующие годы относился к этому фрукту спокойно, хотя и с прежним уважением.

Абадский базар подарил ему ещё одно гастрономическое открытие. Поначалу Максим недоумевал, зачем там на каждом шагу продают большие мотки тонкой проволоки в белой изоляции. Максим предположил, что ей подвязывают отягощённые плодами ветки и растения, или укрепляют заборы садовых участков.

Оказалось, что это так называемая фунчоза. В России её тогда не знали, а сейчас называют «стеклянной» или «китайской» лапшой. В Абаде фунчозу считали дунганским кушаньем, пришедшим с этим народом из Китая в конце девятнадцатого века. Однако выяснилось, что её издавна ели и в Корее, и в Японии. А сейчас с удовольствием уплетают и в России.

Но чаще всего переводчики ходили на рынок за другим. Их интересовали корейские соленья, не известные в то время россиянам. В основном, морковь, капуста и грибы. Оказавшиеся в Абаде переводчики давно оценили эту закуску и неизменно закупали её для своих застолий. Максиму она тоже пришлась по вкусу.

Спустя пару часов компания уже сидела в гостинице, в «палате № 6», и весело обедала под несмолкаемую болтовню и хохот. На столе стояли стеклянные подносы с наваленной на них корейской морковью и капустой, классическими солёными огурцами, помидоры и мочёными яблоками.

На тарелках теснились куски жареной курицы, тушёного кролика и брынзы. На отдельном блюде высилась стопка больших хлебных лепёшек. Между кушаньями торчали бутылки с вином, водкой и пивом. Вместо бокалов и рюмок использовались гранёные стаканы, металлические кружки и чайные чашки.

У стены стояло ведро с ледяной водой. В нём охлаждались напитки, прежде чем попасть на стол. В начале осени ещё было тепло и даже жарко, но вода в город всегда подавалась холодной, поскольку стекала с горных ледников и успевала нагреться лишь на два-три градуса. Мыть руки или тело ей было некомфортно, а вот охлаждать водку с пивом – очень удобно.

То и дело звучали призывы «Свисток! Вбрасывание!», за ними следовали тосты, звенели стаканы и острая закуска аппетитно хрустела на молодых зубах.
Кто-то умело, в манере Вознесенского, озвучил студенческое четверостишие:

«Хол-лодная водка ид-дёт ходко,
Как огнём об-жигает ут-робу!
А если уч-чёбе мешает водка,
То ну её на хрен, уч-чёбу!»

Чтобы традиционный напиток был не только прохладным, но и пикантным, переводчики бросали в бутылку ломтик острого стручкового перца. Если его забывали извлечь вовремя, водка превращалась в адски злую перцовку, которую называли косорыловкой.

Её осторожно пробовали, ругались, плевались, выкатывали глаза, хватались за горло, но в итоге выпивали без остатка.

Беседа становилась всё оживлённее, воспоминания – всё ярче, смех – всё заразительнее. Однако через час, другой пирушка завершалась, участники её быстро наводили в комнате порядок, компания распадалась на пары, тройки и растворялась в городе.

© Владимир ДОБРИН

В граде Абаде (повесть)

5

Смотр

В один из дней в учебном центре проходил строевой смотр. На небольшом плаце, между столовой и клубом, выстроили личный состав учебно-лётного отдела.

По одну сторону стояли преподаватели, переводчики и лаборанты, по другую - иностранные слушатели со всех концов Азии, Африки и Латинской Америки.

Последних было в несколько раз больше, и их пёстрые шеренги растянулись на сотню метров. Богатое разнообразие военной формы и типов внешности делали смотр похожим на международный фестиваль.

Однако это отнюдь не радовало советских строевиков, поскольку нарушало священный армейский принцип - единообразие. Умом они, конечно, всё понимали, однако их подсознание восставало против такого буйства красок в строю.

Рассказывали, как однажды командовавший смотром майор решил внести в ряды чужеземцев хоть какой-то порядок. Он деликатно предложил им построиться таким образом: кто посветлее - слева, кто потемнее - справа.

Обидчивые африканцы запротестовали, и майор лишь махнул рукой на «непонятливых басурманов».

Полковник, проводивший смотр, прежде всего направился к переводчикам. Он был к ним неравнодушен. Не первый год работая с иностранцами и, при этом, не владея ни одним языком, кроме русского, он всё же на дух не выносил переводчиков, независимо от их внешнего вида, поведения и профессиональных навыков. Полковник не мог смириться с ними как с явлением жизни – несуразным и противоестественным.

Их присутствие в армии казалось ему даже опасным, поскольку военные переводчики выглядели и вели себя совсем не так, как образцовые военнослужащие, не имели выправки, плохо ходили строем, да и работу их трудно было назвать настоящим военным делом.

Лётчики, танкисты, артиллеристы, стройбатовцы наконец – всё это нормально и понятно. А вот военные переводчики не укладывались в голове полковника никаким боком.

Он не понимал, что, помогая продавать и осваивать военную технику, разъясняя иностранным военнослужащим суть внешней и внутренней политики СССР, переводчики не только приносят своей стране огромные валютные доходы, но и обеспечивают её союзниками на мировой арене. Не говоря уже о боевой или разведывательной работе, которую многие из них ведут.

Но полковник смотрел на них, как на каких-то диковинных гибридов, избалованных, глумливых, непредсказуемых в словах и поступках, и не упускал случая устроить им разнос по любому поводу. А уж строевой смотр давал для этого самые богатые возможности.

Буквально за минуту до его появления перед переводчиками, к их строю незаметно присоединились ещё два человека. Эти исчадия ада опоздали к построению, и им невероятно повезло, что полковник не узнал об этом. Скандал был бы феноменальный, и его эхо вполне могло долететь до Москвы.

Правда, опоздавшим рано было радоваться. Один из них припадал на левую ногу, потому что по дороге у него отвалился каблук. Второй был без носков – он не успел отыскать их в «Кошкином доме», где оба приятеля ночевали.

Гостеприимные девушки, пригласившие к себе ребят накануне, не сумели добудиться их поутру и ушли на работу, заперев за собой дверь. При этом ключ им почему-то не оставили. А может, и оставили, но они его не нашли.

Очнулись друзья поздно, искать носки и всё прочее времени уже не было. Мало того, им пришлось заняться паркуром - прыгать из окна второго этажа на землю. Один сумел приземлиться на клумбу. Второй не дотянул до неё и лишился каблука.

Сейчас многие французы, в том числе парижане, считают модным ходить в туфлях без носок. Но тогда, к тому же в СССР, да ещё в армии, такой моды не было. Поэтому, стоя в строю, приятели старательно оттягивали брюки книзу, чтобы скрыть отсутствие важных деталей туалета.

Подошёл полковник.
- Здравствуйте, господа переводчики! - ехидно пропел он, впиваясь инквизиторским взглядом в каждого из них. – Кто отсутствует?
- Все на месте! – громко отрапортовал Лозовой.
- Неужели?! – воскликнул полковник.

И вдруг издевательская ухмылка слетела с его лица. Во второй шеренге стоял, переминаясь с ноги на ногу, полноватый, розовощёкий лейтенант-виияковец, прибывший в Абад неделю назад.

Внимание полковника привлёк не столько лейтенант, сколько его роскошная генеральская рубашка, заметно отличавшаяся от тех, что полагались младшим и даже старшим офицерам.
Полковник уже налился праведным гневом, чтобы устроить обнаглевшему юнцу показательную вздрючку, однако в последний момент опомнился и взял себя в руки.

- Красивая у вас рубашка! - с осторожной иронией заметил он. - Даже у меня, полковника, такой нет. У вас, наверное, папа генерал?
- Да, - с простодушным видом кивнул лейтенант, - генерал-полковник.
- Понятно, - упавшим голосом произнёс начальник и добавил: - Но вы всё же рубашку смените. И потом доложите мне.

Он перевёл взгляд на следующего, хорошо известного ему переводчика, оглядел его с ног до головы и с неожиданной силой заорал: - А вы почему брюки не гладите?! Не уважаете военную форму!!!

Разрядившись на бедолаге, полковник повеселел и зашагал вдоль строя, так и не взглянув на приятелей, усиленно оттягивавших вниз штанины.

После смотра все его участники, как и положено, прошли торжественным маршем. Когда прозвучала команда «смирно», Петров принялся изо всех сил размахивать руками. Шедший за ним Дольцев крикнул: «Руки по швам, балда нестроевая!»

                      *


Тёмкин

Вернувшись в гостиницу, Максим увидел своего однокурсника Геру Тёмкина - симпатичного брюнета, среднего роста и тонкого, спортивного сложения.

Он выпустился год назад, поскольку не стажировался за границей, и за плохое поведение был отправлен в Абад. А когда туда приехал Максим, Гера был в отпуске. Поэтому они встретились только сейчас.

Грустный и небритый Тёмкин одиноко сидел в холле и бессмысленно пялился в телевизор. Унылый вид его объяснялся тем, что всего два часа назад он вернулся из Москвы, из уютной домашней обстановки, и теперь вновь должен был привыкать к военной полупоходной жизни.

Второй причиной его меланхолии являлась абсолютная трезвость. Будь он хоть чуть-чуть под мухой, не было бы сейчас человека веселее его.

Спиртное действовало на него каким-то невероятным, фантастическим образом. После кружки обычного пива Гера начинал весело чудить, а до обидного малая доза водки приводила его в состояние тихого помешательства.

Тёмкин знал об этом, поэтому во время учёбы в ВИИЯ выпивал крайне редко, раз или два в год, но при этом обязательно попадался на глаза начальству.

Список его проступков был обширен. На первом курсе он угощался в институтском туалете портвейном и отмечал свой день рождения в ленинской комнате.

На втором - любовался церквями и слушал колокольный звон в Сергиевом Посаде. На третьем и четвёртом - дегустировал продукцию ликёро-водочного завода «Кристалл». На пятом – гулял на чьей-то свадьбе.

И всё это заканчивалось для него невменяемым состоянием, выговором или гауптвахтой. В результате чего Гера и оказался в Абаде.

- Я как раз тебя дожидался, - сообщил он, обнявшись с Максимом. – Знал, что ты здесь.

Далее выяснилось, что Гера привёз директрисе гостиницы из Москвы пару кило конфет, благодаря чему вселился в пустующий двухместный номер.

- Предлагаю и тебе туда въехать, - объявил он. – Вдвоём там будем. Всё-таки, давно знаем друг друга…

Действительно, Максим давно и хорошо знал Тёмкина. Он помнил, как они учились в одной французской группе, как шли в первое увольнение. Гера тогда забыл завязать тесёмки кальсон, и они торчали у него из-под брючин, как у Паниковского.

Помнил, как Геру избрали секретарём комсомольской организации курса, как он деловито и строго проводил собрания, произносил складные духоподъёмные речи и как через месяц его, пьяного и бесчувственного, подобрали у дверей комитета комсомола и отнесли в койку.

После этого Гера лишился всех своих титулов, постов и привилегий и до конца первого курса не ходил в увольнение. Весь год его жучили на каждом собрании, а когда, наконец, торжественно простили и отпустили в увольнение, он вернулся из него с трёхчасовым опозданием, безобразно пьяный и с побитой физиономией.

С тех пор это повторялось ежегодно: выпивка, залёт, санкции, реабилитация, опять выпивка, залёт и далее по кругу.

В Гере присутствовали, казалось бы, несовместимые качества, как физические, так и психические. Невысокий, худенький и при этом - отличный, тренированный гимнаст. Весёлый, компанейский парень, привыкший к любым неудачам, и одновременно - мнительный, болезненно чувствительный ипохондрик.

Природная нервность не отпускала Геру ни в радости, ни в беде. Он никогда не находился в состоянии покоя и даже во сне нередко дёргался, бормотал и просыпался от малейшего шороха.

К счастью, его оптимизм всегда превалировал, и потому даже в минуты переживаний Гера выглядел забавно. Чуть погрустив, он вновь смеялся на собой и другими, поэтому общаться с ним было приятно и весело.

После третьего курса Тёмкина не выпустили на стажировку за границу, а к концу обучения в его послужном списке накопилась такая коллекция залётов, что после института его мог ожидать лишь отдалённый учебный центр.

Конечно, его папа, крупный партийный функционер, мог бы устроить ему другое распределение, но он не стал вмешиваться. Мало того, поговаривали, что именно он и попросил законопатить Геру на пару лет в глубинку для исправления.

Но и в Абаде Тёмкин не научился пить. Не пить тоже не научился. Правда, здесь он приобрёл редкое и очень полезное качество - невероятное, почти мистическое везение.

Через день он возвращался в гостиницу в бессознательном состоянии и каким-то необъяснимым образом умудрялся обойти все засады, в которые попадали его более трезвые и осмотрительные коллеги.

Когда утром после политинформации из зала удаляли прапорщиков, чтобы объявить взыскание кому-то из офицеров, Тёмкин обычно бледнел, сползал вниз по креслу и бормотал:
- Всё! Это меня! Что я вчера делал, мужики?
Но наказывали других, а Гера лишь радостно хлопал глазами и удивлялся:
- Как это я проскочил?! Бог спас!
- Сети на крупную рыбу ставят, - объяснял Петров. – А ты в ячейки проскальзываешь.

Однажды с ним произошёл совсем уж анекдотичный случай. Всё население гостиницы отмечало ежемесячный праздник - выплату денежного довольствия, или денежного удовольствия, как любили говорить.

Гера активно участвовал в мероприятии и в разгар веселья отправился в магазин за пополнением запасов. В этот момент в гостиницу нагрянули начальники, прошлись по комнатам и переписали фамилии выпивающих.

В список попало всё население гостиницы за исключением Геры, который вернулся с охапкой бутылок сразу же после ухода начальства.

В результате его назначили «ответственным за трезвый образ жизни в офицерской гостинице». О нелёгкой работе Тёмкина на этом посту можно рассказывать долго.

Две трети своего жалования он отсылал жене, а оставшееся спускал за неделю на дружеских пирушках и последние двадцать дней до получки питался на двадцать копеек в день - жареной мойвой и хлебом.

Правда, его охотно угощали приятели. Они помнили, как Гера неоднократно попытался создать себе резервный фонд, скапливал неплохую сумму, но потом непременно срывался и устраивал друзьям щедрый пир.

В трудные времена Гера безошибочно ориентировался в гостинице по звукам и запахам, появляясь в нужный момент в нужном месте.

Стоило в самой дальней комнате бесшумно откупорить бутылку спиртного, как в дверь уже скрёбся Тёмкин, хотя минуту назад его невозможно было найти.

Хитроумные конспираторы могли спрятаться от начальства и стукачей, но они были бессильны против Тёмкина.

Постоянные финансовые проблемы привели Геру к тому, что он решил заняться бизнесом. Он и не предполагал, что в самом недалёком будущем этим займутся, волей или неволей, многие из его тогдашних соотечественников.

А вот Тёмкин с раннего детства, наперекор социализму, тяготел к частному предпринимательству, с которым всю жизнь боролся его номенклатурный папа.

Уже в семь лет октябрёнок Гера увлечённо приторговывал цветами и семечками, хотя никто в семье его этому не учил. Тем же он занимался и в пионерские годы.

Он сам договаривался с торговцами и поставщиками на рынке, имел на этом хорошие для пацана деньги, но однажды угодил в милицию и был безжалостно высечен дома отцом.

Именно поэтому папа и пристроил его в Военный институт, чтобы не только дать сыну хорошее образование, но и ограничить ему возможности для бизнеса, называемого в те времена «незаконным обогащением».

Но не тут-то было! На Востоке всегда царил дух торговли, и, попав в Абад, Гера почувствовал себя в родной стихии.

Всё началось, когда он, голодный и трезвый, облачённый в военную форму, забрёл на центральный рынок и местный дехканин, торговавший там урюком, попросил продать ему хромовые сапоги.

Цена показалась Тёмкину настолько привлекательной, что он едва не стащил их себя прямо на месте.

Подумав, он поспешил в гостиницу, купил у коллеги новые сапоги за сумму, втрое меньше той, что предложил торговец, отнёс их на рынок и спустя пять минут уже блаженствовал в ближайшей шашлычной за бутылкой портвейна и огромной тарелкой плова.

Всегда пульсировавшая в нём коммерческая жилка позволила Гере быстро развернуться. В тот же день он узнал, что, помимо сапог, торговцев интересуют офицерские плащ-накидки, зимние куртки и тёплое нательное бельё.

С того момента он ежедневно лазил по гостинице, собирал бесхозные военные шмотки, оставленные дембелями-переводчиками, и, кряхтя, тащил их на рынок.

Товар уходил влёт. Покупатели, правда, пытались расплатиться с ним черносливом, изюмом и прочими дарами юга, но такой продукт Тёмкина не интересовал. Он проявлял твёрдость и всегда выбивал у них наличность.

В результате его усилий торговцы сухофруктами на рынке стали походить на небольшое воинское подразделение. Не хватало лишь знаков различий.

Торговавший виноградом старичок попросил Геру принести ему полевой бинокль для своего брата-чабана, которому приходилось разыскивать в горах потерявшихся овец.

Бинокля Тёмкин не нашёл, зато умудрился впарить ему пластиковый комбинезон с противогазом, предназначенный для защиты от химического оружия. Он убедил деда, что теперь тот сможет безбоязненно обрабатывать свои виноградники самыми страшными ядохимикатами.

Пошли в ход даже старые, рваные шинели. Их Гера относил в мастерскую, где пожилой портной, всегда пьяный, как сапожник, шил из них уродливые домашние тапочки.

По вечерам, после дружеского ужина, Тёмкина тянуло к женщинам. Он очень любил свою жену, но она была далеко, а ему обязательно нужно было дарить кому-то свою неисчерпаемую нежность и внимание.

В такие минуты он садился у гостиничного телефона и принимался листать свой потрёпанный блокнот. Найдя в нём здешний номер, он набирал его непослушным пальцем и, старательно артикулируя, говорил в трубку:

- Здравствуйте. Будьте любезны… эту…, - он вновь заглядывал в блокнот и продолжал: - Таню! Будьте любезны…

Гера плохо помнил, кому принадлежат записанные в блокноте телефоны. Их обладательницы, возможно, повыходили замуж или обзавелись более надёжными бой-фрэндами, потому что отвечали ему, как правило, молодые мужские голоса.

И Тёмкин говорил им примерно одно и то же:
- Это знакомый спрашивает. С работы. Гера. Ещё не поздно… А вы разбудите, пожалуйста. Ну ладно! Сам пошёл!
После чего нажимал на рычаг и набирал следующий номер.

Коллеги шутливо стыдили его:
- А как же жена, Гера?
И он всегда отвечал:
- Ну и что? Морально я ей не изменяю.
- Ты изменяешь ей аморально, - каламбурил Петров.

На самом деле, никто не сомневался, что Тёмкин действительно любит свою жену. Все помнили, как он волновался перед её приездом в Абад. Ему нужно было найти коляску для недавно родившегося сына, потому что везти её из Москвы - долго и хлопотно.

Но в Абаде такой товар оказался в дефиците, и Тёмкину пришлось оббегать весь город, прежде чем он нашёл подержанную коляску у коллеги. На радостях он так славно «обмыл» с ним покупку, что в той же коляске Геру и привезли в гостиницу.

Пожив полгода в Абаде, жена решила вернуться домой, в столицу. Тёмкин взял отпуск и полетел с ней. Коллеги заскучали без него и однажды, забредя на переговорный пункт, решили позвонить ему в Москву. А чтобы беседа прошла веселее, они решили слегка пошутить над пристрастием Тёмкина к женскому полу.

Такие шутки подстерегали его и ранее. После школы он пришёл работать на радиостанцию, и шаловливые работницы дали ему почитать эротический рассказ «Баня», приписываемый перу Алексея Толстого.

Подобная литература тогда была запрещена, поэтому они заперли Геру в запасной радио-рубке, предупредив, чтобы он никому не открывал дверь. При этом, не сказали, что микрофон включён. И его междометия, нецензурные возгласы, кряхтение и звучный скрип кресла разносились по студии. Всем было очень весело, и самому Тёмкину тоже.

Но в этот раз его разыграли посуровее. Петров вспомнил, что год назад Гера вернулся из командировки в Краснодар и взахлёб рассказывал, как славно проводил там время и «жрал от пуза» благодаря близкому знакомству с раздатчицей в столовой.

Шутники набросали план разговора, Дольцев набрал номер и, изменив голос, представился полковником генерального штаба. Это выглядело правдоподобно, поскольку переводчики находились в подчинении данной организации и регулярно общались с её представителями. В том числе по телефону.

И Тёмкин сразу повёлся на розыгрыш, хотя фамилию «полковнику» придумали смешную.

- Вы сейчас в отпуске, не так ли? – важно поинтересовался Дольцев.
- Так точно, товарищ полковник! В отпуске! – браво рапортовал Гера.
- Скажите, вы были год назад в командировке в Краснодаре?
- Так точно! Был! – настороженно отозвался Тёмкин.
- У вас там были знакомые женщины в столовой?

Гера судорожно глотнул воздух.
- Конечно…, были…, - пролепетал Гера. – Ведь я там питался…

Петров, прижимавший ухо к другой стороне трубки, не выдержал и согнулся пополам, чтобы не расхохотаться в голос. Дольцев же стойко продолжал игру.

- Похоже, вы там не только питались, - строго выговорил он. - Одна из женщин утверждает, что вы отец её ребёнка. Вот она к нам приехала…

- Это неправда! – заголосил Тёмкин. - Товарищ полковник! Этого не может быть! Не может быть!

- Хорошо, вы не волнуйтесь и приезжайте к нам, в управление, - бесстрастно произнёс Дольцев. – Здесь и разберёмся. Сегодня приезжайте…
- Я не могу! – зашипел в трубку Тёмкин. – Я ногу подвернул! Товарищ полковник!

- Ну тогда мы к вам приедем, - покладисто отозвался Дольцев. – С этой женщиной. Надо же разобраться. Скажите, как к вам добраться.

- Ко мне нельзя! – фальцетом возопил Гера. - У меня тут жена! Тёща!

Теперь уже сломался и Дольцев. Он торжествующе захохотал и объявил уже своим голосом:
- Ну ладно, успокойся! Это мы с Петровым. С тебя ящик коньяка, и мы никому не расскажем!

Тёмкин даже не понял, что это звонят приятели, и продолжал кричать в трубку:
- Понял, товарищ полковник! Всё будет! Завтра же привезу!

Дольцев не сразу втолковал ему, кто звонит. Поняв, что его разыграли, Гера умолк, после чего буркнул: «Ладно, я вам устрою!»  И повесил трубку.

© Владимир ДОБРИН

В граде Абаде (повесть)

6

День рождения

Вскоре Красовский отмечал свой двадцать третий день рождения. Стенин и Петров оказались в числе приглашённых. Последний рассказал Максиму об имениннике.

- Коля из очень хорошей, интеллигентной семьи, - сообщил Михаил. - Большой эрудит и вообще разносторонняя личность. Помимо выпивки, обожает литературу, музыку, театр и изобразительное искусство. Вырезает из дерева великолепные африканские маски. Можешь заказать. Он приехал сюда пай-мальчиком, но неожиданно увлекся портвейном. Ему очень понравилась здешняя компания, а общение в ней не обходится без этого напитка. Но в «конюшне», то есть в гостинице, им не давали спокойно пить, и каждый из них снял себе жильё.

Максим узнал, что Красовский поселился на окраине города, в частном доме, принадлежавшем молодой, приятной женщине. Её родители, преподаватели русского языка и литературы, перебрались сюда из России в голодные послевоенные годы.

Вслед за ними подтянулась остальная родня, и образовался родственный клан, небольшой, но очень дружный.

Все они, а потом и их дети, работали учителями в местных школах, получали от государства участки и строили себе деревянные или кирпичные дома. В одном из которых и очутился Красовский.

Он выглядел нелепо в своих модных заграничных шмотках среди бегавших по двору кур, поросят и кроликов. К туалету он пробирался, как по минному полю, задирая ноги и прыгая, чтобы не ступить в лужицу или свежий помёт. И всё же ему там было хорошо во всех отношениях.

Спустя год у хозяйки родился очаровательный мальчонка, удивительно похожий на Колю. Только тогда Красовский осознал, что его отношения с домовладелицей зашли далеко, и ему, как честному человеку, пора на ней жениться.

Так он и сделал, что, впрочем, не внесло никаких изменений в его жизнь. Разве что на правах хозяина он стал чаще принимать в доме своих коллег, которым не всегда хватало денег на вкусный стол.

Сам Коля питался хорошо, но, несмотря на царившее в доме изобилие, налегал, в основном, на жидкую продукцию, вроде домашнего вина и самогона, а потому оставался таким же худощавым, как и раньше.

Что делать со свалившейся на него недвижимостью, он не знал и из всех надворных построек посещал лишь баню и туалет. Хозяйством он не занимался абсолютно, благодаря чему оно оставалось в полном порядке.

По дому хлопотала жена, а ей помогали сёстры, братья и моложавая мама, жившие по соседству и понимавшие, что московскому переводчику нужно попривыкнуть к новой обстановке.

Коля же взвалил на себя более ответственную задачу - организацию раутов с участием многочисленных приятелей. Благо, дом и просторный двор позволяли принимать единовременно по несколько десятков человек.

Красовский любил собирать у себя бесприютных и вечно голодных переводчиков. Для этого использовались все возможные поводы от военно-революционных праздников и до семейных торжеств. Коля был добр и любил гостей.

Отсидев своё на работе и решив рекордное число кроссвордов, триумвират «бормотушников», то есть он, Архаров и Тёзка, ехали домой. Все они жили в разных частях города, однако путь их неизбежно проходил через заведения с подачей красного советского вермута.

Три любимые точки располагались недалеко друг от друга, и кто-то прозвал их ВермУтским треугольником. Время в нём бежало по особым законам, а в его пространстве можно было бесследно пропасть на сутки, а то и больше.

И такое случалось. А когда исчезнувшие вновь материализовывались, они, как водится, ничего не помнили и мололи всякую чушь. Но у всех в рассказах совпадало одно: они вдруг напрочь теряли ориентацию в пространстве и утрачивали чувство времени, иногда вместе с дорогими часами.

Но чаще три весёлых мушкетёра всё же преодолевали коварный треугольник и разъезжались каждый в своём направлении. Коля прихватывал по дороге ещё пару бутылок портвейна и, придя домой, прятал их в куче угля во дворе. Последнее время супруга начала беспокоиться по поводу его нового увлечения, и он не хотел лишний раз волновать её.

Затем Коля долго и самозабвенно читал, а перед ужином объявлял, что идёт «покидать уголёк». Жене нравилось, что муж проявляет хоть какой-то интерес к хозяйству, и она ласково хвалила его.

После «уголька» Коля возвращался в дом бодрый и порозовевший, и ужинал с большим аппетитом.

Вечер он проводил во дворе под навесом, где вдохновенно резал по дереву. При этом под столом у него стояла последняя на тот день бутылка портвейна, к которой он время от времени прикладывался. Нарезавшись во всех смыслах, Коля в прекрасном настроении прибирал рабочее место и шёл спать.

К сожалению, такой образ жизни затягивал, уводил в опасном направлении, и Коля это чувствовал. Его рассказы о встречах с друзьями и знакомыми звучали примерно так:

- Недавно корешка встретил! Три года не виделись! Он из Африки вернулся.
- Ну и как? – спрашивали слушатели.
- Ох и набубенились!

Продолжения не следовало. Точно так же звучали его сообщения и о других встречах. Казалось, попадись ему однажды инопланетянин или снежный человек, финал был бы тот же.

На свой день рождения он пригласил с десяток коллег, всю здешнюю родню, а также подруг жены. По этому поводу решили жарить шашлыки.

Архаров, пользуясь расположением поварихи столовой, раздобыл по госцене заднюю часть свиньи весьма внушительных размеров. Он вёз её в автобусе, держа на коленях и крепко обнимая обеими руками, чтобы не уронить.

Архаров застал именинника в саду за очень важным занятием. Коля стоял у стола и, как настоящий, заботливый хозяин, дегустировал стоявшие на нём напитки.

Здесь были покупные и домашние вина, водка, коньяк, самогон, пиво, морс. Бутылок и кувшинов было очень много, и Коля уже порядком утомился. А предстояло ещё встречать гостей.

Кеша взглянул на лежавшие под верстаком африканские маски и сказал:
- Завязывай с дегустацией! А то на свои маски уже стал похож! Займись делом!

Красовский ушёл за дом и, кряхтя от натуги, притащил оттуда массивный, ржавый мангал. Подъезжавшие гости сразу включались в работу: одни рубили дрова, другие разводили огонь, третьи резали, мясо, хлеб и овощи, разливали аперитивы.

Стол уже ломился от русско-азиатских закусок. Острая корейская капуста, переложенная стручками перца, соседствовала с обычной квашеной. Рядом с дунганской фунчозой лежали пупырчатые огурцы в рассоле и грибы с луком. Солёные красные помидоры сияли лоснящимися боками с прилипшими к ним смородиновыми листьями.

Жареные баклажаны громоздились в блюде вместе с маринованной корейской морковью, наструганной длинной тонкой лапшой. Крупная селёдка, порезанная и политая подсолнечным маслом, была усыпана репчатым луком. На отдельном блюдце лежал розовый от свекольного сока чеснок. А посреди стола, как всегда, высилась стопка больших румяных лепёшек.

Чтобы бутылки с напитками не мешали брать еду, их выставили на отдельный столик вместе с бокалами, рюмками и стаканами.

Архаров готовил в огромной лохани свой «фирменный» салат, состоявший из мелко нарезанных помидор, крупно накрошенного зелёного и репчатого лука, уксуса и огромного количества молотого красного перца.

Кеша так долго и энергично мял половником своё кушанье, что Петров поинтересовался:
- Ногами, надеюсь, топтать не будешь?

Это было бы некстати, потому что Архаров ходил по двору босиком, облачённый в красивое спортивное кимоно. Он не имел никакого отношения к восточным единоборствам, но пьянствовать любил именно в этом наряде. И к концу мероприятия его кимоно принимало такой вид, будто Кеша провёл в нём тяжёлый бой в партере.

Розовые куски мяса, перемешанные с луком и чёрным перцем, мариновались в огромном казане и выглядели чрезвычайно аппетитно. Пахло яблоками, огурцами и зеленью. Погода стояла солнечная, но в тени, под виноградными лозами, жара не ощущалась. Гости увлечённо общались друг с другом.

Настал момент, когда сочное мясо, нанизанное на длинные, как шпаги, шампуры, зашипело на мангале и наполнило двор восхитительным пряным ароматом.

Это дало новый толчок веселью. Шутки перемежались с тостами, бокалы и стаканы отчаянно звенели, словно испытывая друг друга на прочность.

Ещё минута, другая, и кто-то уже танцевал, а кто-то даже парился в бане, периодически выбегая в простыне в сад, чтобы отдышаться, глотнуть чего-нибудь и закусить.

Виновник торжества устал первым. Со словами: «Командующий вас покидает» он, поднялся из-за стола и скрылся в доме.

Запоздалая гостья, не знавшая Колю в лицо и хотевшая с ним познакомиться, спросила, где именинник. Хозяйка объяснила, что он отдыхает и предложила посмотреть его фотографии. На них Коля выглядел свежим и бодрым.

Позднее был десерт с чаем, с ликёром и с участием отдохнувшего хозяина. Потом снова танцевали, и никто не заметил, как наступила ночь.

Часть гостей улеглась в доме, часть - в бане, остальные - в саду. Максима и Петрова приютили у себя родственницы хозяйки, жившие по соседству.

Утром следующего дня веселье продолжилось. Со смехом вспоминали, как год назад также проснулись и увидели рухнувший во дворе навес, развалившийся сарай, покосившуюся баню и накренившийся курятник.

Среди руин бродил обалдевший Коля и бормотал:
- Нельзя же так! Ну выпили, погудели, но зачем постройки-то ломать? Всё! Больше никого не приглашаю!

И тут его взгляд упал на кирпичную стену дома, по которой сверху донизу шла трещина.
- Это не мы, - не очень уверенно сказал Архаров.

Оказалось, минувшей ночью произошло землетрясение. Здесь, в сейсмически активной зоне, трясло часто, но несильно, а этот случай оказался необычным, настолько, что жильцы многоэтажных домов выбегали на улицу раздетые. А в доме Красовского никто даже не проснулся. К счастью, жертв нигде не было.

                   *


Гипноз

Но за воскресеньем, как водится, последовал понедельник. И пришлось, не взирая на состояние, плестись на работу.

После неспокойных выходных дней и ночей перевод лекций сравним с пыткой средней тяжести. Главное, во что бы то ни стало не заснуть в процессе перевода. И удавалось это далеко не всегда. А если сну ещё усиленно способствовал преподаватель, совсем беда.

Один из них буквально усыплял Максима. Это был образцовый флегматик в звании подполковника, абсолютно невозмутимый, неторопливый и немногословный. Вдобавок, предмет, который он вёл, был феноменально зануден - электроснабжение вертолёта.

Даже когда Максим приходил к нему на занятия прекрасно выспавшимся, стоило подполковнику открыть рот, как переводчика тут же охватывала непреодолимая сонливость. И как Максим ни пытался с ней бороться, ничего не получалось. Преподаватель действовал на него магически.

Полузакрыв глаза, словно в полусне, он медленно водил указкой по схеме и монотонно бубнил:

- Ток идёт, идёт, идёт, идёт… тут сопротивление… дальше идёт, идёт, идёт… реле… идёт дальше, дальше, дальше… трансформатор… идёт, идёт, идёт…

Схема была огромная, во всю стену, и пытка эта длилась часами.

Чтобы не отключиться, Максим изо всех сил старался держать глаза открытыми, вставал, ходил, тряс головой, больно щипал себя за руки – ничего не помогало.

Стоило ему хоть на секунду прислониться к стене или, хуже того, сесть на стул, как веки тут же склеивались и вместо перевода шла бессвязная ахинея. А то и просто воцарялась тишина.

В такие моменты преподаватель будил переводчика громким покашливанием, а если это не помогало, незаметно тыкал ему указкой в ногу.

Максим научился не садиться и не прислоняться, благодаря чему кое-как держался, но когда подполковник и сам начинал засыпать, все усилия Стенина летели прахом. Выглядело это так.

Преподаватель начинал говорить всё медленнее, периодически закрывая глаза, потом вдруг умолкал и ронял голову на грудь. В такие моменты Максим уже не мог больше сопротивляться и неизбежно отключался вслед за ним.

Алжирец деликатно молчал, ожидая пробуждения обоих. Секунд через двадцать преподаватель вскидывал голову и как ни в чём не бывало продолжал водить указкой:

- Ток идёт, идёт, идёт…
За ним просыпался и переводчик. Занятия продолжались.

Максим с нетерпением ждал перерыва, чтобы хоть на несколько минут забыться во сне прямо здесь, в классе, за столом.

Однако звенел звонок, преподаватель умолкал, и сонливость Максима как рукой снимало. Ему хотелось бегать, прыгать и танцевать.

Но стоило лекции возобновиться, он тут же впадал в транс, веки тяжелели, начинали мелькать первые сновидения, ещё секунда, другая, и он полностью терял сознание. А ток всё шёл, шёл, шёл…

В юности Максим мечтал испытать на себе гипноз, побывать в состоянии, когда человеку внушают захватывающие видения и заставляют его совершать различные поступки. Он не раз видел это на выступлениях гипнотизёров, заставлявших одних зрителей веселилить других.

Максим не раз выходил на сцену, чтобы подвергнуть себя таинственным манипуляциям, узнать, что он почувствует и какие воспоминания у него потом останутся.

Но даже самым маститым и известным в стране гипнотизёрам не удавалось его усыпить, и они всегда возвращали Максима в зал. А этот подполковник погружал его в сон без малейших усилий по несколько раз в день. И Максим ничего не мог с этим поделать.

Вот кому нужно выступать на сцене, думал он.

Возникали и другие проблемы. Жарким летним днём Петров переводил на занятиях. В аудитории сидели индийские военнослужащие - темноликие и кареокие, облачённые в тёмно-зелёную форму с разноцветными знаками различий. На головах у них красовались восхитительные чалмы – голубые, нежно-зелёные, розовые.

В тот день к ним пришёл новый преподаватель. Фамилия его была Дранкин, и когда переводчик представил его на хорошем английском, индийцы заулыбались. Их позабавило, что большая часть фамилии представляла собой глагол «пить» в прошедшем времени. А предыдущие два дня были праздничными.

Петров провёл их хорошо, поэтому работа сейчас давалась ему плохо.

Преподаватель огласил тему: «Противопомпажная система турбореактивного двигателя». Миша перевёл.

- Слышали о такой? – спросил преподаватель слушателей.
- Йес, оф кос! - закивали чалмы.
- Молодцы! – похвалил их Дранкин и принялся объяснять, что такое помпаж и как с ним бороться.

Он рассказал об устройстве самой системы и её работе. Миша синхронно, на автомате бубнил перевод. Эту тему он давно знал и мог изложить её не хуже преподавателя. Он мечтал о скорейшем окончании занятий, когда можно будет умчаться в город и от души попить пива.

Преподаватель использовал в объяснениях модель двигателя, индийцы понимающе кивали, и всё же его не оставляло ощущение, что они чего-то не догоняют. В их тёмных, как маслины, глазах сквозила растерянность.

Наконец он спросил:
- Ну как? Всё понятно?

Слушатели вопросительно посмотрели на своего командира. Тот помялся и произнёс:
- Всё понятно, кроме одного: как эта система пожар тушит?

Преподаватель опешил:
- Пожар??? А вы хотите, чтобы она ещё и пожар тушила?

Оказалось, что Миша в начале занятий вместо «противопомпажная система» выдал на английском «противопожарная». Видимо, это была оговорка по Фрейду. То есть подвело подсознание: «трубы горели» и Петров очень хотел их потушить.

© Владимир ДОБРИН

В граде Абаде (повесть)

7

Иностранцы

В конце октября алжирец Мокран завершил своё обучение в Абаде и уехал домой. Свободной франкоговорящей группы на тот момент не оказалось, и Стенина поставили на должность начальника курса.

Она подразумевала ежедневный живой контакт со всеми иностранными слушателями центра, выявление их проблем и наблюдение за порядком в их гостиницах: чтобы соблюдались правила совместного проживания, чтобы не было пьянства и, тем более, употребления наркотиков, не говоря уже о бытовых конфликтах или проявлениях межнациональной розни.

Начальники курса, а их было человек семь, по очереди оставались в учебном центре на ночь. Им надлежало совершать обходы по трём большим гостиницам и оперативно решать чрезвычайные ситуации, если таковые возникнут. А они возникали регулярно.

Вьетнамцы ежевечерне жарили селёдку, заполняя четырёхэтажное здание аммиачной вонью, похожей на ту, что возникает при тушении костра мочёй. И это, естественно, не нравилось их соседям.

Кулинарные изыски арабов пахли приятнее, но они резали баранов в комнатах для умывания, обильно заливая кровью не только пол и стены, но и потолок. После чего разводили на газоне костёр и жарили на нём мясо кусками и целыми тушами.

Тут же, под окнами гостиницы, они резали телят, которые иногда вырывались и подолгу гоняли своих поваров по лужайке. Это очень походило на корриду.

Когда эту живодёрню запретили, от ливийцев посыпались требования построить им поблизости мини-скотобойню. Они почти не питались в общей столовой, оставляя горы еды обслуживающему персоналу и предпочитая готовить свои национальные блюда прямо в гостиничных номерах.

Их тесные комнатушки были плотно заставлены холодильниками, электрическими и газовыми плитами, мангалами и жаровнями.

Иностранцы доставляли и более серьёзные хлопоты, причём, не только командованию центра, но и своему собственному начальству, находившемуся в Москве или на родине.

Эти ребята, независимо от их звания, происхождения и социального положения в собственной стране, могли выкинуть такое, что не укладывалось в голове у нормальных советских граждан.

Их горячий южный темперамент и национальные традиции могли привести к тому, что обычный бытовой конфликт с соплеменником или чужаком решался на ножах и приводил к плачевным последствиям.

Гвинейский лётчик никак не мог получить долг со своего коллеги из Уганды. В какой-то момент терпение его иссякло, он зашёл к нему в номер, взял стоявший там дорогой телевизор и выбросил его в окно с третьего этажа. При этом едва не пришиб выходившего из отеля бенинского лейтенанта.

Последний воспринял это по-своему. Он сообщил Стенину, что на него было совершено покушение. В том, что этим телевизором его хотели убить, он не сомневался ни секунды. Он объяснил, что серьёзно поссорился с соотечественниками и те собираются расправиться с ним с помощью магии Вуду.

- Это они наколдовали с телевизором, - уверял он. – Если бы не мой амулет, - он показал Максиму костяной браслет с привязанной к нему кожаной ладанкой, - меня бы уже не было. Но теперь они придумают другое. Специально вас предупреждаю! Они умеют колдовать!

Максим знал, что таинственный и грозный Вуду зародился именно на их африканской родине, в Бенине, но он никак не предполагал, что столкнётся с ним здесь, в Советском Союзе, где даже о традиционных религиях говорили не так уж часто.

– Неужели это возможно?! – только и смог сказать Максим.
- Очень возможно, - печально вздохнул бенинец. – Я могу уснуть и не проснуться. А если им не удастся меня заколдовать, то они просто меня зарежут во время сна. Я знаю, как это делается! Не случайно у меня пропал ножик, которым я чищу яблочки.

Он говорил по-французки, но последнее слово произнёс на русском с ударением на о – «яблОчки».

Услышанное поразило Максима. Бенинцы, по его наблюдениям, были самыми тихими, миролюбивыми и дисциплинированными слушателями.

Пришлось провести с ними деликатную профилактическую беседу, без имён и вообще без конкретики, но с прозрачным намёком, что здесь подобные затеи не поощряются и что в крайнем случае пусть потерпят с разборками до возвращения на родину.

С другими традициями бороться было сложнее. Кто-то из слушателей мог физически наказать подчинённого, причём, очень болезненно. Иногда за одно неосторожное слово.

Кого-то на определённый срок начисто лишали жалования. Наказанный, конечно, не голодал - в столовой учебного центра денег не брали, но развлекаться в городе он мог теперь только в долг. А это было накладно.

Жалование слушателей-арабов – капитанов, лейтенантов и даже сержантов, в несколько раз превышало денежное довольствие советских офицеров, обучавших их работе на сложнейшей технике.

Выплачивалось оно не только в рублях, но и в свободно конвертируемой валюте, которую слушатели потом сверхвыгодно сбывали фарцовщикам и тратили в советских валютных магазинах.

В Абаде арабы передвигались, в основном, на такси, курили только дорогие западные сигареты и питались исключительно в ресторанах. А тамошние оркестранты старательно разучивали их замысловатые мелодии и песни и беспрестанно лабали их за щедрое вознаграждение.

Самыми богатыми из арабов считались ливийцы. В Абаде их было много. На долгосрочной основе они снимали просторные, хорошо обставленные квартиры и лучших проституток города.

Бывали случаи, когда они нанимали такси для поездок в Москву и обратно, проделывая по несколько тысяч километров.

Учиться они не любили, а когда советские преподаватели стыдили их за это и говорили, что им трудно будет работать на родине, они беззаботно отвечали: «А мы наймём русских, и они всё нам сделают».

Жалование им доставляли самолётом из их посольства. Выдача его проходила следущим образом. Старший собирал группу, открывал набитый рублями и валютой чемодан и распределял пачки купюр, руководствуясь исключительно собственными соображениями.

Тем, кто в истекшем месяце вёл себя хорошо, он выдавал побольше. Тем, кто плохо – поменьше. Иногда старший увлекался, и последнему денег просто не оставалось. В этом случае командир обещал возместить ему всё в следующем месяце.

Обделённые не роптали. Слово командира было для них законом. Все знали, что жалобы и протесты кончатся одним: их лишат жалованья на несколько месяцев, да ещё заставят оплатить стоимость табуреток и швабр, которые будут изломаны об их спины и головы в процессе дискуссии.

Поздними вечерами многие иностранцы занимались в гостиницах коммерцией – впаривали друг другу валюту, шмотки и наркотики. При появлении Максима они быстро всё прятали, смотрели на него невинными глазами и с нетерпением ожидали его ухода.

Многие из них имели дела с местной фарцой, сутенёрами и наркодилерами, среди которых были и мошенники, и убийцы. Первые расплачивались с иностранцами дореформенными купюрами или «куклами», вторые банально грабили, а в случае сопротивления, убивали.

Ежегодно кто-то из слушателей отправлялся в мир иной, а их оппоненты – в тюрьму. Иногда виновных не находили.

Но однажды произошло таинственное и, вдобавок, чрезвычайное происшествие. Глубокой ночью Тёмкин возвращался в гостиницу. На этот раз он был практически трезв, поскольку возвращался не из ресторана, а от подруги.

Подойдя к штабу, он остановился в тени дома, осторожно выглянул из-за угла и посмотрел, нет ли поблизости дежурного или проверяющего, который обязательно начнёт осматривать и обнюхивать его, а потом непременно стуканёт начальству, что он «поздно возвращался в расположение» и что от него «пахло спиртным».

Лишь убедившись, что вблизи КПП нет никого, кроме солдат, Гера покинул укрытие. Не успел он, однако выйти на освещённое пространство, как совсем рядом раздался громкий и властный голос:
- Тёмкин! Подойдите сюда!

Гера оцепенел. Произошедшее казалось ему кошмаром, страшным сном, потому что, во-первых, он попался, и во-вторых, потому что вокруг никого не было. Он стоял и дико озирался, когда тот же голос повторил:
- Вы что, не слышите? Идите сюда!

Тёмкин вгляделся в темноту и различил под деревьями чёрную генеральскую «Волгу», а за ней – «уазик», около которого маячили фигуры в офицерской форме. Это уже было слишком!

На ватных ногах Гера подошёл к машине начальника центра и увидел в ней генерала – самого большого военачальника в Абаде, а может, и во всей этой республике. Он сидел на переднем сиденье, рядом с солдатом-водителем, и был одет в свою повседневную форму.

Позади него просматривались лица начальника политотдела и начальник штаба. Последний как раз и позвал Тёмкина, поскольку знал его лично.

Около «уазика» стояли и ходили начальники рангом пониже – полковники, подполковники и майоры. И всё это в три часа ночи! Бред! Фантасмагория!

Увиденное не поддавалось никакому объяснению. А когда замполит мрачно произнёс: «Тебя-то мы и ждали», Тёмкину стало совсем плохо.

- Садитесь в машину, - приказал ему генерал.
«Когда пьяный возвращаешься, всё нормально, а как трезвый, сразу попался. Да ещё как попался!», - думал Гера, садясь в «Волгу». Но за что его взяли?

Вспоминая все свои прегрешения, Тёмкин уселся рядом с начальником штаба. Ему хотелось оправдываться, но он не знал, в чём. Может, это показательная кампания по отлову нарушителей дисциплины?

В этот момент к «Волге» подбежал дежурный полковник.
- Все в сборе, товарищ генерал! – доложил он.
- Поехали! – скомандовал тот.

Стоявшие рядом офицеры побросали сигареты и торопливо уселись в «уазик». Заурчали двигатели, и обе машины начали выруливать на дорогу.

Когда генерал сказал водителю: «Учебный центр», Тёмкину стало легче. Значит, дело, скорее всего, не в нём. Иначе, зачем бы его туда везли?

«У иностранцев что-то случилось, - подумал он. - И меня взяли как переводчика, первого попавшегося».

Сидевшие в «Волге» начальники выглядели взволнованными и почти не разговаривали. Они даже не высказались по поводу запаха спиртного, который несомненно появился в машине вместе с Тёмкиным. Значит, случилось что-то очень серьёзное.

Въехав на территорию учебного центра, обе машины сразу свернули в сторону аэродрома. Промчавшись мимо автопарка и учебного корпуса, они направились к вертолётной стоянке.

Там уже бурлила целая толпа. Больше всего было военных – от офицеров до сержантов и рядовых. Присутствовали медики. Были и лица в штатском, видимо, кагэбэшники.

Все они суетились, искали что-то с фонариками на земле, переговаривались, записывали в тетради и блокноты, лазили по стоявшему рядом вертолёту «Ми-25» и что-то высматривали внутри него и снаружи.

Оказалось, что пару часов назад солдат, охранявший авиационную стоянку, заметил у вертолёта человека в лётном комбинезоне. Караульный хотел выяснить, кто это и что здесь делает в такой час, но мужчина неожиданно ударил его чем-то по голове, и солдат потерял сознание.

Когда он очнулся, нарушителя уже не было. Автомат вместе со штык-ножом, был на месте. Удар по голове оказался настолько сильным, что парень потерял немало крови. Но сейчас он чувствовал себя нормально и давал показания.

Это всё, что удалось узнать Тёмкину в ту страшную ночь. Вскоре его отпустили за ненадобностью, а на следующий день по учебному центру поползли слухи, что на вертолёте была совершена диверсия. Машину незаметно повредили так, чтобы она упала в первые же минуты полёта. Кем это было сделано и зачем, никто не говорил.

                      *


Парад

  Годовщина Октябрьской революции отмечалась в Абаде по одному сценарию. 7 ноября на центральной площади города устраивался военный парад с прохождением местных подразделений, за которыми шли демонстранты с лозунгами и портретами.

Из офицеров учебного центра формировали парадные расчёты, так называемые корОбки, и за месяц до праздника их начинали регулярно тренировать, вырабатывая чёткий шаг и чувство локтя. Это называлось «сколачиванием коробки».

Первые недели они топали по авиционной стоянке, а ближе к празднику корОбки «сколачивали» уже на городской площади. Делалось это поздним вечером, чтобы не мешать уличному движению и не собирать вокруг слишком много зевак.

Однако проблемы всё же возникали: многие участники тренировки успевали к этому времени хорошо поужинать, и корОбки получались перекособоченные.

И вообще это было муторное занятие для лётно-технического, преподавательского и переводческого составов. Особенно для тех, кому уже стукнуло под сорок. В столь поздний час, после трудового дня, всем хотелось посидеть в уютной обстановке, перед телевизором или за кружкой пива, просто погулять в свободной и лёгкой одежде, а не облачаться в парадное обмундирование и изо всех сил шлёпать сапогами по асфальту.

Поэтому старшие офицеры всячески уклонялись от этих упражнений, равно как и от участия в самом параде. Они ссылались на возрастной ревматизм, радикулит и гипертонию, добывали необходимые справки и уговаривали начальство поставить в расчёты молодых и здоровых переводчиков.

Но у последних, в силу многих обстоятельств, не было парадной лётной формы, и старшие офицеры давали им свою - только бы откосить от парада.

И переводчики двадцати с небольшим лет дефилировали по площади в майорских и подполковничьих кителях, увешанные медалями и даже орденами, чем производили неотразимое впечатление на публику и в особенности на женщин. Не перешивать же погоны ради получасового мероприятия! Да и награды снимать нет смысла. Участники парада должны достойно выглядеть перед населением и гостями города, а тем паче, перед телекамерами.

И население было в восторге. «Такие мальчики и уже подполковники!» - восхищались дамы.

Правда, на телеэкранах переводчики выглядели менее презентабельно. Их кривоватые шеренги неслаженно маршировали по площади под бодрый голос диктора: «А вот идут наши воздушные асы! Защитники родного неба! Бесстрашные истребители и штурмовики, поражающие цель с первого выстрела!»

Сразу после парада «воздушные асы» летели со всех ног в пивную, где изумляли присутствующих своими знаками различия, отличия и прочими регалиями при столь юном возрасте. На выходе кого-то их них караулили девушки.

Поражала всех и небывалая демократичность их общения, когда юный лейтенант хлопал по спине ровесника в форме подполковника, называл его смешной кличкой и вообще разговаривал с ним без малейших признаков субординации.

Одни, видя такое, изумлялись, а другие авторитетно поясняли: «Это ж лётчики! У них всегда так!»

© Владимир ДОБРИН

В граде Абаде (повесть)

8

Иванцов

В тот день, в баре, Максим столкнулся со своим однокурсником Пашей Иванцовым. Это был крепко сбитый, несколько отяжелевший, но пропорционально сложённый парень, с красивым, мужественным лицом и непростым, взрывоопасным характером.

Он уже с полгода торчал в Абаде, однако последние три месяца был в командировке. Поэтому Максим по прибытии не застал его здесь.

Иванцов закончил институт на год раньше него, поскольку во время учёбы не ездил на стажировку за границу. После выпуска Пашу направили в Африку, но там он не удержался – подвёл неуёмный темперамент.

Его перебросили в Абад, откуда периодически отправляли в командировки исключительно по родной стране.

Сейчас, в отличие от коллег, он был в своей общевойсковой парадной форме, на которой висели три иностранные награды и одна советская – юбилейная медаль.

Паша вошёл в бар за минуту перед Стениным и пока ещё стоял у двери. Увидев Максима, он расплылся в улыбке и распахнул объятия:

- Макс! Здорово! Прибыл на курорт? – он приобнял Стенина мощными руками и так хлопнул его по плечу, что у того покосилась фуражка. - Хорошие люди съезжаются! Будет с кем пивка выпить!

В институте у Максима с ним не было никаких отношений – ни хороших, ни плохих. Они общались на уровне «привет-привет». Поэтому Стенина удивила та радость, с которой Паша приветствовал его здесь. Видимо, у него не было антипатии к Максиму, а в ссылке хорошо знакомые и не противные люди согревают душу своим присутствием.

Сам же Максим пока не знал, сближаться ему со Иванцовым или нет. Уж слишком буйный и неукротимый нрав проявлял он в институте, доставляя немало хлопот начальникам всех уровней. Не случайно его не выпускали за границу.

Перевоспитать Пашу не удавалось, а исключить из института было немыслимо, поскольку его папа был близко знаком с самыми высокопоставленными людьми страны.

Накануне этой встречи Максиму сообщили в гостинице, что его искал какой-то лейтенант.
- А как он выглядел? – спросил Стенин.
- Толстый, наглый и отец у него маршал, - был ответ.

Максим сразу понял, о ком речь. Это мог быть только Паша. Правда, он был не толстым, а мощным и упитанным, не наглым, а артистичным, и отец его был не маршал, а высокопоставленный сотрудник Центрального комитета КПСС с возможностями покруче маршальских.

О нём не писали в газетах и не говорили по телевизору, но он руководил снабжением аппарата ЦК и ежедневно встречался с теми, о ком писали и говорили. А поскольку название его должности звучало не очень громко и не очень понятно, Паша придумал ей военный эквивалент.

Наглым Иванцов выглядел не всегда. Он мог быть и обходительным, и заботливым, и внимательным, и весёлым. Однако Паша не привык сдерживать порывы своей свободолюбивой души и творил всё, что ему хотелось в тот или иной момент.

Но обижал лишь тех, кого считал необходимым обидеть, и всегда уважал тех, кто был этого достоин, даже если имел с ними разногласия.

Уже на первом курсе он заехал в ухо таксисту, требовавшему с него какие-то дополнительные деньги. Последний не остался в долгу, и украсил глаз Паши большим фиолетовым фингалом.

Прибывшая милиция отправила таксиста в кутузку, а Иванцова – в комендатуру, откуда он проследовал на гауптвахту.

На последующих курсах он пересмотрел свои взгляды и изо всех сил старался не драться на людях. Однако начальству дерзил регулярно.

Отдушиной для его безудержного темперамента стал институтский театр. Когда-то Паша хотел стать актёром и даже успел отучиться год в известном театральном вузе, но был отчислен всё за тот же излишний и не всегда актёрский темперамент.

Позднее Иванцов понял, что быть артистом в жизни гораздо приятнее и выгоднее, чем на сцене. В жизни ты – сам себе режиссёр и, имея смекалку, сможешь заработать такие деньги, какие не снились советским актёрам и даже режиссёрам.

Иванцову хотелось попробовать как можно больше интересных и доходных профессий, побывать в красивейших местах планеты и испытать небывалые, захватывающие ощущения.

В самодеятельном театре ВИИЯ было занято немало способных ребят, но никто из них не играл столь достоверно и убедительно, как Паша Иванцов.

Когда он показывал несчастного влюблённого, хотелось рыдать от жалости, а когда исполнял роль коварного и безжалостного шпиона, мурашки бежали по телу.

Уже тогда он был крепок телом, быстр в движениях и безрассудно храбр. Раздражать его, а тем более, злить, было небезопасно.

Конечно, в определённый момент он так или иначе предупреждал оппонента о возможных последствиях, но стоило тому хоть чуть-чуть промедлить, дискуссия кончалась для него плохо.

Его чеканное, чуть восточное лицо, физическая сила и смелые, экспансивные манеры нравились женщинам. У него их всегда было много и все они отличались привлекательностью.

Такой же оказалась и его первая жена. Впервые Максим увидел её на первом курсе, ещё до свадьбы, а второй раз, уже на третьем, когда она стала его женой и вместе со своей мамой отлавливала Пашу на месте супружеского преступления.

Дело было так. В Москве проходила неделя французского фильма, и Иванцов сумел достать однокурсникам билеты в кинотеатр «Мир», где эти фильмы демонстрировались. Сам он приходил туда с очередной любовницей, которую выдавал за жену. Чтобы не было лишних разговоров.

Максима удивило, что супруга его так изменилась за столь короткое время. Буквально до неузнаваемости. Однако поразмыслить над этой загадкой ему не удалось.

Сразу на выходе из кинотеатра к нему кинулась пожилая женщина и требовательно спросила:
- Вы знаете Павла Иванцова?

Она обратилась к Максиму потому, что он и шедший за ним однокурсник были в курсантской форме.
- Знаем, - охотно ответили они.
- Он здесь, в кинотеатре, - добавил спутник Максима.
– Где он?! – взвизгнула дама. - С какой женщиной он пришёл?!

Вопрос показался Максиму странным. И тут за спиной пожилой женщины он разглядел молодую, ту самую, кого помнил как жену Иванцова.

Сейчас, по случаю зимы, она была в шубе и пуховом платке, однако Максим сразу узнал её красивый и гордый профиль. А потому воздержался от ответа.

Судя по заинтересованности, немолодая дама была её мамой, то есть тёщей Паши. Спутник Максима тоже въехал в ситуацию и потому ответил уклончиво:

- Я его в темноте видел, когда уже свет погасили…
- Вы лжёте! – заголосила дама. – Я народный судья! Завтра я приду в институт, к вашему начальнику, и вы будете отвечать по закону за лжесвидетельство!

Тётка явно была не в себе, но по молодости ребята растерялись и не знали, что ответить. Понятно было одно: выдавать однокурсника нельзя, но казалось, напористая «судья» способна доставить неприятности.

Поэтому Максим сдержал то, что уже срывалось с его языка, и продолжил путь, увлекая за собой товарища.
- Вы должны подтвердить! – вопила им вслед дама. –Завтра я вас найду!

Прохожие с подозрением поглядывали на быстро удаляющихся курсантов. А те ощущали себя едва ли не преступниками.

Как Паше удалось тогда ускользнуть от жены с тёщей, не известно, но утром, на завтраке, он как ни в чём не бывало подошёл к Максиму, и шепнул ему на ухо:
- Ты меня вчера не видел!
Но Стенина об этом так и не спросили.

Вскоре Максим уехал в Алжир, а когда, спустя год, вернулся, они с Пашей оказались уже на разных курсах. Потом Максим на полгода укатил в Среднюю Азию, а Иванцов успел за это время окончить институт и улететь в Эфиопию.

Командировка его должна была продлиться минимум два года, однако Паша не задержался на Чёрном континенте.

Там у него сразу начались проблемы. Крепкое спиртное, в отличие от СССР, продавалось в Африке на каждом шагу, к тому же, в больших литровых бутылках, радовавших глаз и руку.

Но то ли от недостатка кислорода в высокогорной Аддис-Абебе, то ли из-за объёмистой стеклотары, но выпивка там приводила к тому, что железный организм Паши начал давать сбои.

Он беспомощно падал на улицах эфиопской столицы, и испуганные аборигены везли его в клинику, полагая, что белого господина хватил солнечный удар.

Но однажды врачи поставили правильный диагноз и Иванцова из клиники перевезли на гауптвахту, где его «лечили» несколько суток.

Впоследствии Паша очень гордился фактом, что посидел не только на московской, но и на аддис-абебской гауптвахте. Вряд ли хоть один ещё виияковец мог похвастать подобным!

Но настал момент, когда начальство решило применить к нему высшую меру наказания, принятую для советских граждан за рубежом: отправку на родину.

Испугавшись не на шутку, Паша призвал на помощь весь свой артистизм, изобразил горячее раскаяние и пообещал исправиться.

Вдобавок, как руководитель тамошней художественной самодеятельности, он обязался дать в новогодние праздники такой концерт, какого советская колония в Эфиопии ещё не видела.

Начальство поверило ему, однако недавнее поведение Паши не могло остаться без последствий. И до праздников его решили убрать из столицы в Эритрею, где шла война с сепаратистами.

Советские граждане там как бы не воевали, но эритрейские повстанцы очень любили брать белых заложников, поэтому всем прибывающим в Эфиопию сразу выдавали пистолет ПМ.

Но Паше этого показалось мало, и, прибыв в зону боевых действий, он решил вооружиться поосновательнее. Он чувствовал, что именно такой обстановки не хватало ему для приложения своей неисчерпаемой энергии.

На богатом оружейном складе Паша выбрал самый внушительный пистолет, какой только сумел найти – крупнокалиберный «Люгер», то есть парабеллум, артиллерийскую модель длиной в тридцать два сантиметра.

- Зачем он тебе?! – смеялся кладовщик. – На слонов охотиться? Он же почти на километр бьёт! На восемьсот метров!
- То, что надо! – говорил Паша, любуясь новой игрушкой.

- Возьми ТТ, - советовал кладовщик. - Он полегче и для тебя привычнее…
- Si vis pacem, para bellum! – ответил Паша и намеренно исказил перевод: - Хочешь мира – готовь парабеллум! Понял?

Кладовщик пожал плечами:
- Ну как хочешь… На больших дистанциях для него кобуру-приклад используют. Поэтому его ещё называют «пистолет-карабин».

- Отлично! – кивнул Паша, засовывая суперпистолет за пояс.
- Вот патроны к нему, - кладовщик положил перед  ним несколько картонных упаковок. – Потренируйся хотя бы…
- Пока не на ком, – ответил Паша, бросая коробки в сумку.

И он отправился на войну. О том, что с ним было дальше, не один год ещё вспоминали
эфиопские военные, служившие в Эритрее, хотя Иванцов к тому времени давно уже перебрался в Абад. Африканские вояки взахлёб рассказывали, как храбро сражался в их рядах «Тылык ПашА», что по-амхарски означает «Большой Паша».

Слушать их было удивительно, потому что советские военные вроде бы не участвовали в тамошних боевых действиях. Они были там советниками, техническими специалистами и переводчиками.

Но Паша умудрился повоевать и в Эфиопии, следуя примеру соотечественников, защищавших эту страну от колонизаторов, когда она ещё звалась Абиссинией. Вот как это произошло.

Иванцова упекли на крохотный необитаемый островок в Красном море. Этот выжженный солнцем клочок суши был частью маленького безлюдного архипелага, прозванного эфиопами «вратами ада».

Природные условия там полностью отвечали названию – голый песок, умопомрачающая жара, отсутствие пресной воды и мириады ядовитых змей. При итальянцах там была каторга. То есть Пашу решили наказать по-взрослому и, вдобавок, изолировать от основного коллектива.

На островке размещалась небольшая база для ремонта военно-морской техники. На ней Иванцов и трудился вместе с группой советских и эфиопских специалистов.

Жили они непосредственно в доке, то есть по месту работы. Там же проводили свободное время с выпивкой, байками и песнями под гитару. Кому-то удавалось читать книги.

Кубрики были узкие, и Паша с трудом протискивался в них, но вскоре, по причине обильной еды и малоподвижного образа жизни, делать это стало ещё сложнее.

Переполненный жизненными соками и неизбывной энергией, Паша рвался на волю, на континент, к соотечественникам, среди которых попадались и соотечественницы, к кубинцам, среди которых были кубинки, а также к очаровательным эфиопкам. И он нашёл способ добираться до них.

Правда, совсем рядом орудовали эритрейские сепаратисты. И кто-то из них вынашивал планы уничтожить советскую базу на островке или, как минимум, осложнить её обитателям и без того нелёгкое существование. Об одной из таких попыток эфиопские военные особенно любили рассказывать.

Какой-то абориген подрабатывал тем, что доставлял на остров свежие фрукты и овощи, перегружал их из лодки в мотофургончик и вёз на базу. Сепаратисты решили использовать его транспорт в своих целях: то ли намеревались проникнуть в нём на базу и устроить стрельбу, то ли собирались набить его взрывчаткой, посадить за руль смертника и направить в док.

Несколько диверсантов незаметно пробрались на остров и устроили там засаду. Ранним утром они подкараулили мотофургон с фруктами, направлявшийся в сторону базы. Убогий, невооружённый водитель не мог оказать им сопротивления, поэтому сепаратисты спокойно вышли с автоматами на дорогу и велели ему остановиться.

Насмерть перепуганный торговец затормозил. Диверсанты открыли фургон. Откуда им было знать, что в нём, на ананасах и бананах, отдыхал Паша, возвращавшийся с континента после ночных развлечений?

Оглушительные выстрелы и пламя из артиллерийского «Люгера» явились для них полной неожиданностью. Тот, кто открыл дверцу
фургона, отлетел от него метра на два: пуля угодила в висевший на его груди автомат.

Второй боец, раненный в ногу, закувыркался в пыли, но тут же вскочил на четвереньки и стремительно пополз прочь. Остальные брызнули врассыпную и попрятались за барханами. Торговец дал по газам. Его драндулет сорвался с места, рассыпая по песку бананы и ананасы.

Через пару минут они примчались на базу и сообщили о случившемся. Охранявшие док морпехи поспешили к месту происшествия. Однако сепаратисты к тому моменту успели забрать раненых и покинуть остров. На песке валялся лишь искарёженный автомат.

В тот же день уже не только на острове, но и на континенте, знали о том, как Тылык ПашА один отбил атаку диверсантов и обратил их в позорное бегство.

Свалившаяся на Пашу слава пришлась ему по вкусу, и чуть позднее он добровольно поучаствовал в рейде на занятый сепаратистами прибрежный город.

Операция прошла почти бескровно: основные силы противника бежали ещё до подхода правительственных войск, узнав, видимо, что вместе с эфиопами на них идёт знаменитый Тылык ПашА со своим парабеллумом.

После этого местные жители сложили об Иванцове легенды, которые не один год ещё слушали приезжавшие в Эритрею соотечественники.

А тогда, сразу после событий, эфиопы вручили Паше воинские награды за доблесть. Советские начальники не последовали их примеру, поскольку воевать там Иванцов не имел права и, к тому же, находился на исправлении. Зато его вернули в Аддис-Абебу, чтобы он дал обещанный новогодний концерт.

Своё возвращение с фронта Паша отмечал в одном из баров эфиопской столицы. Встреча с друзьями проходила настолько бурно, что привлекла внимание местных контрразведчиков.

Те заинтересовались, кто это говорит громче всех, то и дело переходя на итальянский. Ведь на этом языке общаются в Сомали, которая давно уже воюет с с Эфиопией.

Агенты не совсем вежливо потребовали от Иванцова предъявить документы. Они не знали, что с Пашей нельзя так обращаться. Тем более, когда он отдыхает. Да и документов у него никаких не было.

Словесная перепалка моментально переросла в потасовку. В ход пошли кулаки и стулья. Персонал ресторана принял сторону родных спецслужб, однако Паша успешно держался один против всех.

Тогда агенты выхватили свои табельные стволы. Перед этим они убедились, что у противника нет на себе оружия, и полагали, что вид пистолетов охладит его пыл. Как они просчитались!

Паша наклонился к стоявшей под столом сумке и извлёк из неё свой ствол. И какой! Артиллерийский «Люгер», длинный, как винтовочный обрез, да ещё превосходящий его калибром!

Аборигены оцепенели. Паша предложил им сложить оружие, но те медлили. Иванцов выстрелил вверх, и пистолеты агентов тут же полетели на пол.

После этого Паша велел им поднять руки и встать лицом к стене. Наперегонки, толкая друг друга, агенты выполнили приказ. За ними последовал персонал бара, предательски атаковавший Пашу сзади.

Увидев, что бармен пытается звонить по телефону, Иванцов рассвирепел и сделал пару выстрелов по бутылкам, стоявшим на витрине за стойкой.

Он не раз видел такое в фильмах и был в восторге, что у него получилось ещё эффектнее, ибо разлетелись не только бутылки, но и массивные деревянные полки.

Однако кто-то всё же вызвал военную полицию, и через минуту к ресторану подкатили несколько джипов с солдатами.

Видя такой поворот, Паша велел пленникам забаррикадировать дверь мебелью, а сам, ощущая себя героем лихого вестерна, постреливал из парабеллума в потолок.

Осаждавшие ресторан солдаты не решались атаковать, но палили по окнам так, что посетители вынуждены были лечь на пол.

Тут Паша понял, что «вестерн» затянулся и, в отличие от голливудского кино, хэппи энда может не случиться.

Но и в такой момент он не удержался от подражания классике. Его актёрский дух был неистребим. Стреляя в воздух, Паша кинулся по лестнице наверх, выбрался на крышу, перемахнул на соседнее здание, спрыгнул вниз и растворился в ночи. Всё, как в крутом боевике!

Эфиопы уже выяснили, с кем им довелось столкнуться и, придя в себя, помчались в советское посольство. Дело пахло международным скандалом. Во избежание его, посол пообещал местным властям строго наказать дебошира, а чтобы Пашу не упекли в местный зиндан, приказал нашим людям отправить его на родину ближайшим рейсом.

Самолёт вылетал в Москву утром, однако к тому времени Пашу не нашли ни у себя дома, ни где-либо в городе. И вместо него в Москву полетели лишь обнаруженные в его квартире вещи.

Сам Паша появился позже и убыл в Москву вечером. На прощание посол лично поблагодарил его за «праздничный концерт».

Заключительным аккордом его выступления стало обнаружение у него в Москве того самого парабеллума. Паша объяснил, что улетал в спешке и просто забыл его выложить. Хотя не заметить такую «пушку» в сумке было сложно. Видимо, он просто хотел оставить себе память об Африке.

Уголовное дело ему клеить не стали, учитывая его всесильного папу, но в Абад всё же отправили. Да и сам папа наверняка был за то, чтобы хорошенько проучить «отличившегося» сына.

Жена Паши не пожелала ехать в Среднюю Азию, и супруги к взаимному удовольствию развелись. Так что он прибыл в Абад абсолютно свободным.

Такого человека встретил Максим в тот день. Паша слегка прибавил в весе, отчего его внешность стала ещё более фактурной и внушительной.

В остальном это был прежний Иванцов - сильный, неукротимый, стремительный и бесстрашный. Всё тот же неистребимый апломб, театральность манер и грозный темперамент, пылающий в глазах и звучащий в голосе.

Они взяли по кружке пива и сели за столик. Паша рассказал вкратце, за что его катапультировали из Эфиопии (он говорил: «Из Эфиёпии»), после чего принялся посвящать однокурсника уже в абадские реалии.

Говорил он, как всегда, веско, уверенно, нарочито витиевато, но красиво, и тоном, не допускающим возражений. Противоречить ему обычно решались только те, кто пользовался его уважением и вообще выглядел убедительно.

В своём монологе Паша сообщил, что страшно рад видеть здесь «одного из достойнейших однокурсников», что «держаться надо своих», что большинство здешних переводчиков либо придурки, либо стукачи и что он, Иванцов, предлагает Максиму свою дружбу. После чего предложил отметить наступивший праздник у него дома «в приятной компании».

Выяснилось, что Паша прекрасно устроился в Абаде – в просторной трёхкомнатной квартире великолепного дома, окружённого благоустроенной территорией, вблизи магазинов и остановок общественного транспорта.

- И как ты туда попал? – поинтересовался Максим.
- Снял за тридцать рублей в месяц.
Это была восьмая часть их месячной зарплаты.
- Всего!!! – изумился Стенин. – Так не бывает!
- Бывает, - спокойно возразил Иванцов.

Выяснилось, что дом был построен для инвалидов как образцово-показательный, что его постоянно показывают иностранцам и московскому начальству, демонстрируя заботу здешнего руководства о социально неполноценных гражданах.

Паша побывал там с иностранной делегацией и понял, что это как раз для него. В доме жили слепые, глухие и немые, а у хозяина его квартиры слепота была осложнена хроническим алкоголизмом.

- Очень весёлый мужик, - говорил о нём Паша. - Семья от него сбежала, и он решил сдать освободившуюся жилплощадь. За квартиру платит государство. У него - пенсия по инвалидности, но на выпивку её не хватает. И он сдаёт мне две большие комнаты за смешные деньги. Себе оставил маленькую, но фактически и она в моём распоряжении – там ночуют мои гости.

- Повезло! – восхитился Максим.
– Не переживай! И тебя в этом доме пристроим.
- Спасибо. Но нас придётся прятать от делегаций.
- Зачем? – ухмыльнулся Паша. - Я слепого запросто сыграю, если что! - Он тут же показал это для наглядности. – И ты учись. Ну ладно! Ты где хотел праздник справлять?
- В «конюшне», - пожал плечами Стенин. – Или в «казино».
- Это верный залёт! – Иванцов покачал головой. - Один дурак нажрётся, и всех остальных завалит. В кабаке в праздник – тоже стрёмно. В общем, приходи ко мне. Будет Тёзка… Знаешь его?
- Знаю, - кивнул Максим. – Михалёв. Ворон гоняет.
- Да. Ну вот он, я и наши подруги. Тебе тоже кого-нибудь подыщем. Девчонки всё приготовят – плов, лагман… Они с утра уже суетятся. Окей?

Максим согласился. Паша написал ему на салфетке адрес.
- Это рядом, - объяснил он. - Вниз по этой улице, до конца и налево.

Спустя пару часов Максим подошёл к дому, где обосновался Иванцов. Здание и в самом деле выглядело презентабельно и вполне тянуло на статус образцово-показательного. Отсутствовал, правда, лифт, но в те времена в четырёхэтажных домах он не предусматривался даже для инвалидов.

Паша жил на самом верху. Дверь открыл Тёзка. Вся компания была в сборе. Девушки ещё сновали между кухней и холлом, в котором был накрыт прекрасный стол, а мужчины, включая слепого, сгруппировались у журнального столика, уставленного аперитивами и лёгкой закуской.

Иванцов представил Максима женской половине общества, а также хозяину квартиры. Дядя Коля, как его звали, имел наружность самого обыкновенного мужичка, любителя выпить и побалагурить. Его вполне можно было принять за зрячего – настолько ловко он управлялся с бутылкой, рюмкой и закуской.

Девушки были, как минимум, симпатичны, а подругу Паши можно было смело назвать красавицей. Максим вспомнил, что видел её в штабе учебного центра, отчаянно флиртующей с офицерами.

Сейчас рядом с ней восседал сияющий Иванцов, который поминутно заключал её в объятия, чмокал в губы и восклицал:
- Ну что?! Клёвую я себе подругу отхватил?
После чего с удовольствием выпивал и закусывал.

Всё было прекрасно, и ничто не омрачало всеобщего веселья. Но в разгар застолья в дверь позвонили. Паша пошёл открывать. Щёлкнул замок, и с лестничной площадки донёсся чей-то негромкий голос. Его тут же перекрыл рык Иванцова. Послышались звуки возни и ударов и убегающий топот по ступенькам. И вновь щёлкнул замок.

Вернувшийся Паша был в гневе.
- Говнюки! – с ненавистью проговорил он, садясь за стол. – Уроды! Я им устрою переговоры!

Выяснилось, что накануне, по его же выражению, он «наказал дворовую шпану за плохое поведение». Кто-то из них без должного почтения попросил у Паши закурить, за что получил суровое замечание. Юнец начал дерзить. Он не подозревал, что за жилец появился в доме инвалидов, и тут же поплатился за это оплеухой. Компания попыталась заступиться за товарища, но была разогнана в одну секунду.

В тот вечер они во двор не возвращались, зато на следующий день, в праздник, когда Паша принимал у себя гостей, ребята собрали десятка полтора приятелей и, решив, что теперь-то уж перевес будет на их стороне, пошли разбираться с обидчиком.

Выяснив номер его квартиры, они направили к Паше парламентёра с целью вызвать его во двор и потребовать сатисфакцию в том или ином виде. По случаю праздника ребята успели хлебнуть, и потому были полны решимости либо отомстить за оскорбление собрата, либо получить компенсацию.

Но парламентёр был спущен с лестницы, и хорошо ещё, не слишком жёстко. За следующим, повыше и покрепче, Паша бежал с четвёртого этаже до первого, теряя по дороге тапочки. Появляться в носках на улице он не захотел, и правильно сделал, потому что там его поджидала большая, дружная компания.

Настроение Паши было безнадёжно испорчено. Он попытался поднять его спиртным, но получилось ещё хуже. Теперь его не радовали ни друзья, ни красавица-подруга. Более того, она вдруг стала вызывать в нём особое раздражение. Он начал припоминать ей какие-то измены, и Максим понял, что пора собираться восвояси.

Он уже одевался в прихожей, когда подруга Паши с громким визгом и синяком под глазом выбежала из комнаты. Иванцов преследовал её с огромным кухонным ножом в руке.

Стенину стало плохо. Однако надо было что-то делать. Подружка спряталась за его спину, и теперь Паша со страшным лицом и длинным, как свинокол, ножом, шёл прямо на него.

Максим похолодел. Зажмурившись, он кинулся на Иванцова и обеими руками вцепился в его запястье. И сразу понял, что Паша опять играет. Ну что делать с этим артистом? Он не попытался увернуться или вырваться, хотя должен был это сделать. Он лишь изображал сопротивление. И как красиво изображал!

- Навалился! – хрипло рычал Иванцов, дёргая рукой и свирепо вращая глазами. - Обучили приёмам на мою голову!
Вскоре рука его разжалась и выпустила нож. Он поднялся на ноги и, тяжело дыша, опустился в кресло.

Максим понял, что подругу надо срочно уводить подальше от глаз Паши. Она была такого же мнения и уже замазывала кремом синяк, готовясь к выходу. С ними решили уйти и две другие гостьи. В квартире остались Паша, дядя Коля и Тёзка.

Как только Максим с девушками вышел на улицу, его тут же окружила толпа крепких ребят с дрекольем. Истомившиеся в ожидании и жаждущие законной, как они полагали, расправы, парни кинулся к Стенину и, схватив его за грудки, едва не приподняли над землёй.

- Этот? – спрашивали они, и их дубины уже раскачивались над головой Максима.
- Нет, это не он! – отозвался голос.

Стенина нехотя отпустили. Толпа расступилась.
«Паше не надо бы сегодня выходить из дома», - подумал Максим, покидая вместе с девушками беспокойный двор.

Придя на следующий день на работу, он увидел Тёзку и обомлел: сантиметровый слой косметики на лице делал его похожим на Арлекина, и всё же не мог скрыть деформации. «Однако! - изумился Максим. – Это молодняк над ним так потрудился или Иванцов?»

Оказалось первое. Устав ждать, юнцы поднялись на четвёртый этаж и позвонили в дверь. Разъярённый Паша выскочил на лестницу, однако силы были неравны. Толпа оттеснила его обратно в квартиру и приступила к экзекуции.

Подвернувшийся под руку дядя Коля получил кулаком по голове и укатился в кухню. А погромщики сосредоточились на Иванцове.

Какое-то время Паша мужественно бился стоя, потом рухнул под ударами на диван, где его уже молотили, словно сноп пшеницы. Досталось и Тёзке.

- В доме инвалидов чуть самого инвалидом не сделали! – возмущался он, ошалело мотая головой. – Ещё неизвестно, что с Пашей. Его в госпиталь увезли. Может, теперь в этом доме свою квартиру дадут…

В тот же день они пробились к Иванцову в палату. Тылык ПашА лежал забинтованный с головы до ног и походил на гигантского тутового шелкопряда. В просвете между бинтами виднелся лишь один глаз, маленький и красный, как у кролика. Взгляд его, казалось, говорил: «Да, брат! Это тебе не Эфиопия!»

Разглядев друзей, Паша повеселел, и вскоре его подбитый глаз уже бойко стрелял за молоденькими медсёстрами.

Начальник бюро, проводя очередное собрание, говорил:
- Иванцов опять нашёл приключения на свою голову и на всё остальное. Рассказывает, якобы сидел дома и в квартиру к нему ворвались неизвестные! Уже не знает, что придумать! Люли с доставкой на дом! Кто ж ему поверит?! Лазил где-то в праздники, как обычно, вот и схлопотал по полной!

Позднее Пашу реабилитировали. Оправившийся и протрезвевший дядя Коля накарякал заявление в милицию об учинённом в его квартире погроме. Драчунов сразу вычислили. Предъявленное им обвинение - нападение на жильё, избиение инвалида и его гостей – тянуло на несколько лет тюрьмы. Родители подростков отправились на переговоры к Иванцову.

Плохо артикулируя, Паша запросил в качестве компенсации кругленькую сумму, которая вскоре была ему выплачена. Часть её перепала безвинно пострадавшему дяде Коле, который сразу забрал своё заявление и ушёл в продолжительный загул.

А Паша был отправлен за двести километров от Абада, в посёлок Степной, где располагался филиал учебного центра. Таким образом, Максиму не удалось больше воспользоваться его гостеприимством.

© Владимир ДОБРИН

В граде Абаде (повесть)

9

Новоселье

Вскоре Стенину повезло. Причём, невероятно. Ему досталась нормальная однокомнатная квартира со всеми удобствами, с мебелью, посудой, телевизором, стиральной машиной, пылесосом и даже набором необходимых инструментов.

Жилплощадь принадлежала министерству обороны, а занимавший её переводчик уезжал на несколько лет за границу. Возвращаться в Абад он не собирался и потому предложил Стенину прописаться в этой квартире с условием покупки всего её содержимого. Сумма была смехотворная, к тому же выплачивалась в рассрочку. Словом, повезло фантастически.

Квартира переходила от одного переводчика к другому каждые два-три года. Находилась она в пяти минутах езды от учебного центра, в трёхэтажном панельном доме, населённом, в основном, офицерами и их семьями.

Её хозяин сразу предупредил Максима, чтобы тот вёл себя здесь осторожно, поскольку со всех сторон его будут окружать сотрудники учебного центра, среди которых есть и такие, кто «стучит» начальству на нарушителей морального кодекса строителя коммунизма.

Во время переезда Максима сопровождал Тёмкин, жаждавший поучаствовать в новоселье. Вместе они ходили по квартире, изучая вместимость шкафов, мягкость диван-кроватей, качество изображения телевизора, вид с балкона, ассортимент посуды и прочей хозяйственной утвари.

Всё необходимое присутствовало. Более того, посуда оказалась вполне эстетичной. Особенно, стаканы и рюмки. К ним переводчики питали особое пристрастие, но перед очередным выездом за границу часто избавлялись от старых, чтобы приобрести новые.

Стены и даже потолок комнаты были расписаны арабской вязью, явственно проступавшей сквозь штукатурку. Максим подумал, что до него здесь проживал арабист, но выяснилось, что надписи сделаны на фарси в арабской каллиграфии и являются стихами Омара Хайяма. Так сказал позже один из гостей, изучавший этот язык.

Прежний хозяин квартиры был влюблён не только в свою специальность, но и в поэзию. Первые, начертанные на потолке, рубаи указывали на его склонность к философии:

«Кто понял жизнь, тот больше не спешит,
Смакует каждый миг и наблюдает,
Как спит ребёнок, молится старик,
Как дождь идёт и как снежинки тают.

В обыкновенном видит красоту,
В запутанном – простейшее решенье,
Он знает, как осуществить мечту,
Он любит жизнь и верит в воскресенье».

Два других четверостишья, украшавшие стены квартиры, свидетельствовали о тяге её хозяина к гедонизму. Молодость брала своё.

«Да пребудет со мною любовь и вино!
Будь что будет: безумье, позор - все равно!
Чему быть суждено - неминуемо будет.
Но не больше того, чему быть суждено.

Назовут меня пьяным - воистину так!
Нечестивцем, смутьяном - воистину так!
Я есть я… И болтайте себе, что хотите:
Я останусь Хайямом. Воистину так!»

Были и другие признаки того, что квартиру населяли романтики. Подлокотники диванов, столы и подоконники были испещрены любовными афоризмами на восточных и европейских языках, а также красивыми эротическими набросками.

Но больше всего Максима поразили старые деревянные стулья. К их спинкам, сверху, были прикреплены глиняные подсвечники, позволявшие сидевшему читать или писать. Было это сделано из эстетических соображений, или раньше стулья находились в доме без электричества, неизвестно.

Ещё не дождавшись, пока Максим разложит свои вещи по местам, Тёмкин заговорил о новоселье. Первым делом он предложил пригласить на него «девчушек».

- Ну чо мы будем сидеть тут одни, как два алкаша? – убеждал он. – Они классные подруги! Перед отпуском познакомился. Симпотные, весёлые. Сегодня как раз суббота, делать им нефига…
- А в остальные дни они чем занимаются? – спросил Максим.
- Работают где-то. Бухгалтерши. Подружки-погремушки…
- Ну зови, - согласился Максим. - Посмотрим…

Ему было интересно, как ведут себя в компании местные девушки, поскольку он не успел ещё пообщаться ни с одной из них.
- Окей! - засуетился Тёмкин. - Ты пока наводи марафет, а я спущусь позвоню им. Автомат во дворе работает, я уже проверил. Потом сбегаю в магазин. Закусь они привезут. Я у них дома был – там всего навалом: пироги, котлеты… Приходи Маруся с гусем!

С этими словами Гера исчез, а через двадцать минут вернулся с вином и пивом, очень довольный и возбуждённый. На улице к тому времени стемнело.

Девушки приехали так быстро, словно сидели в полной готовности и ждали сигнала. Одна - высокая плотная брюнетка, другая - невысокая худенькая блондинка. Обе накрашенные, празднично одетые и, главное, с сумками, полными домашней снеди.

Познакомились. Максим сразу предупредил всех о соблюдении тишины и конспирации. Тёмкин выставил на стол бутылки с вином и советским шампанским. В Средней Азии оно стоило в полтора раза дешевле, чем в Москве и пользовалось большим успехом у населения.

Максим взялся откупоривать бутылки.
- Какое вино предпочитаете? – поинтересовался он. - Белое? Красное?
- Нам, дальтоникам, всё равно! – дежурно сострил Тёмкин.

Девушки похихикали и выбрали шампанское, после которого повеселели ещё больше. Гера навалился на домашний холодец и пирог с капустой.

- Складный закусон! – шамкал он набитым ртом. - Каждый день бы так!
При этом он с интересом поглядывал на брюнетку, которая была чуть ли не на голову выше его.

Заговорили об иностранных языках.
- А я самостоятельно французский учу, - похвасталась блондинка. – По учебнику и с магнитофоном.
- Иностранный лучше всего во сне учить, - сообщил Максим.
- Можем помочь, если что, - вставил Гера.

Он подсел к брюнетке и, играя глазками, взял её за руку. Девушка с недоумением посмотрела на него сверху вниз.
- Нужно разогреть курицу, - объявила блондинка. - Дайте сковороду. И ложку.

Стенин отправился с ней на кухню, не забыв прихватить шампанское и бокалы. Там он вручил девушке требуемые предметы и вскоре горячее блюдо уже шкворчало на газовой плите.

Максим предложил выпить. В ответ блондинка обхватила его свободной рукой за шею, притянула к себе и впилась губами в его рот. При этом, другой рукой она продолжала помешивать курицу с рисом.

С ней приятно было целоваться. Максим так увлёкся, что обжёг руку о сковороду и болезненно вскрикнул. Видимо, блондинка приняла это за проявление страсти. Она выключила газ, вытеснила Максима из кухни и затолкнула его в ванную комнату.

Тёмкин в этом время сидел на диване и, как буриданов осёл, решал, что сначала - вино или подруга?

А Максим и блондинка уже слились в жарких объятиях. Совмещённая с туалетом ванная комната была очень тесная, и они опрокидывали локтями всё, что стояло на полках - флаконы, тюбики, мыльницы и зубные щётки.

К счастью, ничего стеклянного там не оказалось. И тем не менее, случилось непредвиденное. Блондинка задела бедром пластиковую трубку, подсоединённую к сливному бачку. Штуцер соскочил, и мощная струя воды ударила Максиму прямо в физиономию. Это было так некстати!

Он инстинктивно пригнулся, вода досягнула до потолка, попала в плафон, тот лопнул, и ванная комната погрузилась во тьму.

Пятками Максим почувствовал, как пол заливает холодной водой. «Хорошо ещё, не горячая!» - мелькнуло в голове.

Нащупав рукой защёлку, он открыл дверь. В квартире царила полная темнота, и лишь из кухни исходил колеблющийся красноватый свет. Почему-то вместе с дымом. Там явно что-то горело.

Из холла послышался блеющий голос Тёмкина:
- Э! Вы чего там накулинарили? Зачем свет вырубили?
Максим кинулся в кухню. Она была освещена пылающей сковородой и слабым светом с улицы.

Всё стало ясно: блондинка не до конца прикрутила газ, и теперь курица с рисом горели, словно их готовили в китайском ресторане.

Максим схватил с плиты чайник и полил из него на огонь. Горящее в сковороде масло вспыхнуло ещё сильнее, воспламенив висевшее на стене полотенце. Дело принимало опасный оборот.

И тут Максима осенило. Он схватил со стола открытую бутылку шампанского, подражая победителям ралли, зажал большим пальцем горлышко, взболтал и распылённой струёй полил горящие предметы. Пламя тут же погасло, и кухня вновь погрузилась во тьму.

Прежде всего нужно было восстановить освещение. Электропредохранители находились на лестничной площадке. Мокрый с головы до ног Максим на ощупь пробрался к входной двери и выскочил из квартиры, напугав своим видом пожилую соседку, выносившую мусор.

Стенин вежливо поздоровался, нажал выбитый предохранитель и вернулся в квартиру, из которой валили клубы вонючего дыма.

В ярком свете его взору предстала захватывающая картина: вода медленно, но неотвратимо заливала пол, словно палубу тонущего корабля. Очумевший Тёмкин, поднимая фонтаны брызг, бегал между кухней и прихожей с криками:

- Где перекрывной кран? Макс!
- Откуда я знаю? – огрызнулся Стенин. – Я только что вселился!

Он представлял, как вода потечёт в квартиру ниже или хлынет на лестницу, как сбегутся жильцы и застанут у него пьяненького Тёмкина и двух непонятных девиц.

От этих мыслей Максиму стало нехорошо. Завтра всё дойдёт до начальства, и о скором отъезде из Абада можно будет забыть.

Надо было что-то предпринимать. Максим бросился в ванную, но стоило ему приоткрыть дверь, как он тут же получил сильнейшую, отрезвляющую струю в лицо. Эластичная трубка, словно живая, моталась во все стороны, поливая потолок и стены. Отступать, однако, было некуда. Максим грудью кинулся на фонтанирующий элемент, схватил его обеими руками и сгоряча едва не завязал узлом.

Пока он прилаживал штуцер на место, Тёмкин наблюдал за ним из коридора, уворачиваясь от водяных струй.

Потоп был остановлен. С лестницы уже слышались голоса:
- У нас вся квартира в дыму!
- А у нас в воде!
- Приплыли, - произнёс Стенин, стоя в ванной и переводя взгляд с залитого пола на лопнувший ламповый плафон, наполовину заполненный водой. – С этого «Титаника» пора сваливать.
- Зато новоселье обмыли по-полной! – заметил Тёмкин.
- Идиотизм с вытекающими последствиями, - добавил Стенин.

В дверь раздался длинный и настойчивый звонок.
- Ладно, - вздохнул Максим. – По-тихому не получилось - будем договариваться.

Лестница была заполнена возбуждёнными жильцами обоего пола. Одни спрашивали, что случилось, другие ругались.

 Максим извинился и, не вдаваясь в детали, объяснил, что произошло. Видя, что их новый сосед трезв и выглядит адекватно, обитатели подъезда успокоились и начали рассасываться.

Максим вернулся в квартиру и присоединился к гостям, ползающим по полу с тряпками в руках. Устранив последствия, все привели себя в порядок, сели за стол и хорошенько, хотя и тихо, отметили не только новоселье, но и спасение на водах.

Гости покидали квартиру глубокой ночью, когда весь дом спал. Спал и Тёмкин. Он лежал на диване, вздрагивая и что-то бормоча во сне.

Максим тихо вывел девушек, поймал им такси, оплатил его, и те, очень довольные, уехали.

© Владимир ДОБРИН

Profile

Профиль
vladimir_dobrin
vladimir_dobrin

Latest Month

September 2016
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930 

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel