?

Log in

ВИИЯ

ВИИЯ почти не виден

(опубликовано в "Независимой газете")

Начитавшись в юности книг и насмотревшись фильмов о разведчиках, я понял наконец, кем хочу стать. Великая сила искусства! А полвека назад в СССР, да и во всём мире, был бум подобных произведений. У нас - «Операция «Трест», «Путь в «Сатурн», «Щит и меч», «Мёртвый сезон» и многое другое. У них – блокбастеры об агенте 007.

Но какой вуз надо закончить, чтобы стать разведчиком? И тут московский родственник сообщил мне, что в Москве есть мало кому известное заведение – Военный институт иностранных языков. Сокращённо - ВИИЯ.
А как туда попасть? В самом свежем справочнике, где были перечислены все вузы СССР, о ВИИЯ не было ни слова. Мой отец, старший военпред авиационного завода, сказал: «Пойдёшь в военкомат и скажешь, что хочешь поступать в этот институт. Они должны знать». И я пошёл.

В военкомате мне сразу указали нужный кабинет. В нём сидел румяный майор лет сорока и изучал чьё-то личное дело. Рядом стоял молодой лейтенант.
- Вот это кандидат! – усмехнулся майор и захлопнул папку. - Как говорится, ничего положительного, кроме реакции Вассермана! Его ещё не во всякую тюрьму возьмут, не то что в училище!

Отпустив лейтенанта, он выслушал меня и спросил:
- Ты что, отличник?
- Нет, - вздохнул я.
- А родители кто?
Я ответил.
- Туда трудно поступить, - покачал головой майор. - Конкурс высокий. Многие ездили, но все вернулись. Один только поступил, да и то благодаря отцу. Ладно, пиши заявление.

Я написал, упомянув в нём, что готов к опасной работе. Майор одобрил мой порыв, однако первая рискованная операция, на которую меня направили, оказалась медицинской – по удалению гланд. Так решил отоларинголог.
Я вышел от него убитый, словно у меня обнаружили страшную, неизлечимую болезнь. Очень не хотелось идти под нож, пусть даже хирургический. До этого я наведывался в медучреждения лишь за драгоценной справкой, позволявшей безнаказанно прогуливать скучные занятия. Один вид больничной обстановки вгонял меня в уныние. А тут операция!

Придавленный грустью, я сел на скамью в коридоре и стал думать о своей несчастной судьбе. «Ну почему мне так не везёт? – сокрушался я, глядя на ребят, проходивших одного врача за другим и везде получавших желанный росчерк «Годен». Вдобавок вспомнились недавние утверждения учёных, что удаление гланд порождает в организме какие-то малоизученные проблемы.

Но делать было нечего, и вскоре я оказался в больнице. В палате уже находились три моих сверстника, отправленные, как и я, на операцию из военкомата. Будущий танкист также собирался удалять гланды, артиллерист - кисту из носоглотки, а связист проходил «общее обследование».

Последний оказался необычным пациентом. Его звали Генкой, и я знал его с детского сада. Он регулярно проживал в этой больнице, словно в богадельне, благодаря своей матери, работавшей здесь завхозом. Ей было спокойнее, когда непоседливый и шкодливый сынок находился в поле её зрения, к тому же, на полном государственном пансионе. Обычно она определяла его сюда в дни каникул, чтобы он не маялся дурью на улице.

Абсолютно здоровый, жизнерадостный балбес, Генка постоянно искал развлечений, самых незамысловатых, без которых он, наверное, заболел бы по-настоящему. Он сразу поведал нам, как болезненно и смертельно опасно проходит удаление гланд.
- Если свёртываемость крови плохая, - авторитетно вещал Генка, - кровотечение не остановится и можно запросто сыграть в ящик. Уже были случаи.

«Ничего себе! - подумал я. – Из-за несчастных гланд – в ящик?»  А Генка всё нагнетал страсти:
- Перед операцией дают пить кальций, но он не помогает. Хоть ведро выпей. Тут шоколад нужен. Он в сто раз полезней. От него кровь классно сворачивается – все врачи говорят. Просто он дорогой, поэтому его не дают.

Я немедленно поспешил к телефону-автомату и попросил мать привезти мне побольше шоколада. В тот же вечер он был доставлен с расчётом на всю палату. Генка был очень доволен. Операция ему не грозила, но шоколада он съел больше всех. На следующий день моя мать подвезла ещё, и Генка объелся им так, что два дня не ходил в столовую.

Я же со страхом ждал операции. Раньше меня совершенно не интересовала свёртываемость моей крови, теперь же это стало для меня вопросом жизни и смерти. И вообще, мне было тревожно в этом мире белых халатов и лекарственных запахов. Любая операция воспринималась мной как издевательство над телом и психикой человека. В коридоре я встречал ребят, которым удалили аденомы или кисту из носоглотки. Их лица были плотно обмотаны бинтами, сквозь которые, в области носа, проступала кровь, а выше, в узкой щёлке, бегали диковатые глаза. Я представлял себя на их месте, и по моей спине густой волной бежали мурашки.

Мой печальный вид вдохновлял Генку на пересказ жутких больничных историй, реальных и вымышленных, и он упивался производимым эффектом.
Перед обедом Генка вручил мне какой-то бланк и сказал:
- Дежурный врач велел передать. Желудок твой будут обследовать. Будешь глотать кишку.
- Какую кишку? – перепугался я.
- Зонд.
- Какой зонт!!!
- Шланг с набалдашником. Он здоровый, в горло не пролезает, люди мучаются, давятся, блюют даже…
Это было выше моих сил. Я уже хотел звонить домой и просить, чтобы меня забрали отсюда, но Генка объявил, что он пошутил, после чего я долго гонялся за ним по коридорам больницы.

Он рассказал нам об одном здешнем хирурге, вырезающем гланды:
- Настоящий живодёр! В горле шерудит, как сантехник в канализации. Слесарь его кликуха. Полосует направо и налево. От него людей без сознания выносят.
На следующий день выяснилось, что оперировать меня и соседа будет именно он. В палате повисла гнетущая тишина, словно в камере смертников за минуту до экзекуции.

Первым повели меня. Траурным шагом, в сопровождении нянечки я вошёл в операционную. У стола, на высоком табурете восседал здоровяк в халате хирурга. Медицинская шапочка и повязка на лице позволяли видеть лишь мрачные, пронзительные глаза, что делало его похожим на средневекового палача в маске. Не доставало лишь топора в руке. Правда, скальпелей перед ним было много. Прочие его медицинские инструменты казались мне орудиями пыток.

Врач усадил меня в операционное кресло, взял в руки большой шприц и, не колеблясь, вонзил его мне в горло. Это вызвало у меня рвотный рефлекс, и я сделал движение, будто собирался заглотить шприц целиком вместе с его рукой. Вскоре изо рта у меня пучком торчали стальные зажимы, похожие на длинные, кривые ножницы. Хирург просунул меж ними скальпель и принялся увлечённо им орудовать.

Горло моё начало заполняться жидкостью. Я думал, что это слюна, но, когда кашлянул, на халате врача появилась кровь.
- Это что такое!? – возмутился он. – Прекрати!
Я пытался держаться, но кровь быстро скапливалась в глубине горла, затрудняя вдох. Естественно, я поперхнулся и вновь кашлянул. Кровавые брызги попали врачу на лицевую повязку.
- Ты как себя ведёшь! Я тебя выгоню! – во весь голос заорал Слесарь и ещё энергичнее зашуровал скальпелем в горле.

Я дышал как можно осторожнее, но в какой-то момент у меня вновь возникло желание откашляться. Я долго держался и в итоге кашлянул так, что сам изумился результату. Кровь залила врачу зеркало и часть шапочки. Несколько капель угодили ему в глаза.
Слесарь вскочил с табуретки и завопил:
- Вон отсюда! Не буду оперировать! Уходи! Уведите его!

«Куда же я пойду, недорезанный? – думал я. - Пусть уж кромсает до конца, садюга!» Хотя я уже всерьёз опасался, что он опять психанёт и в сердцах полоснёт меня скальпелем по трахее.
Но Слесарь благополучно завершил операцию и предложил мне сплюнуть.
– Только не в меня, - уточнил он устало. – Меня ты уже всего заплевал…

Неделю я не мог ничего есть и даже пил с трудом. Майор не сразу узнал меня, когда я вновь предстал перед ним: я похудел на семь кило. Соседу по палате повезло меньше. Он потерял много крови и восстанавливался месяц.

Медкомиссия продолжилась. Теперь я легко проскочил отоларинголога, но застрял в следующем кабинете, у терапевта. Врач, немолодая, строгая дама, замерила у меня пульс и была поражена его частотой - около ста ударов в минуту без физической нагрузки.
- Что это с тобой? – изумилась она. – Ты бежал только что?

Раньше со мной такого не было. Оказалось, что после болезненной операции у меня возникла негативная реакция на белые халаты и прочую медицинскую атрибутику. И я ничего не мог с собой поделать. А мысль, что по такой глупой причине я не попаду в желанный институт, усиливала стресс. На следующий день всё повторилось.
- Нет, я не могу тебя пропустить, - объявила терапевт и недрогнувшей рукой вписала в медкарте приговор - «НЕ ГОДЕН».

Словно сомнамбула, я вышел из кабинета, оделся и поплёлся к майору. Тот прочитал вердикт врача, выслушал моё объяснение про условный рефлекс и махнул рукой: «Если так, не проблема!». После чего взял со стола ластик и уверенно стёр с медкарты частицу «Не» перед словом «годен». При этом едва не проделал в бумаге дыру.

- Вот так! – произнёс майор, любуясь результатом. – Теперь иди назад и проходи остальных врачей. Если всё нормально, поедешь на медкомиссию в областной военкомат. Перед осмотром у терапевта поешь триоксазинчика. Это успокоительное. Но если уж и там зарубят, тогда всё – я больше помочь не смогу.

Обнадёженный, я без проблем прошёл остальные кабинеты и спустя пару дней поехал в областной военкомат. Там, чтобы попривыкнуть к обстановке, я для начала направился к окулисту. Пожилая дама заглянула в лежавшие на столе бумаги, и принялась с помощью увеличительных приборов рассматривать что-то в глубине моих глаз. Это продолжалось так долго, что можно было подумать, она изучает мою грешную душу.

Потом врач закапала мне глаза и сказала:
- Посиди в коридоре. Когда будешь видеть расплывчато, зайдёшь.
И она не обманула: через минуту предметы вокруг стали выглядеть так, будто я находился под водой без маски. «Когда кончатся эти издевательства?! - думал я, возвращаясь к ней в кабинет.

Увидев меня, врач смутилась.
- Прошу прощения, - сказала она, - но я перепутала медкарты и решила, что ты поступаешь в лётное училище. Хотела получше изучить твои глаза и закапала препарат для расширения зрачков. Но это не страшно. Через два часа всё восстановится.

Хлопая подслеповатыми глазами, я отправился по следующим кабинетам. У невропатолога я случайно смахнул со стола стаканчик с карандашами. Врач удивлённо посмотрел на меня и спросил:
- Ты что, слепой? Как тебя окулист-то пропустил?
Я рассказал.

Наконец, все врачи были пройдены. Остался только терапевт. До этого сердце моё билось нормально, но стоило мне приблизиться к заветной двери, пульс вновь пошёл вразнос. Я принял триоксазин, однако эффекта не последовало. Подождал, принял ещё, но так же безрезультатно. Через полчаса я окончательно понял, что препарат на меня не действует.

«Что же делать? – подумал я. – Неужели всё?! Ведь теперь, как сказал майор, помочь будет невозможно!»
И тут мной овладел отчаянный кураж, переходящий в злость на самого себя. «А почему это меня можно запугать всякими медицинскими принадлежностями?! – мысленно воскликнул я. - Неужели они настолько страшные, что смогут повлиять на мою судьбу?!»

И я почувствовал, как мой пульс начал замедляться. Минута, другая, и он пришёл в норму. Я решительно шагнул в кабинет терапевта и вскоре вышел оттуда с резолюцией «Годен».
Какое это было счастье! Я шёл по улице к трамвайной остановке. Был конец марта, температура стояла минусовая, но уже ярко светило солнце и в воздухе пахло весной. Это ещё больше поднимало настроение.

Однако, солнечные лучи, отражаемые свежевыпавшим снегом, начали раздражать закапанные глаза. Зрачки мои по-прежнему были расширены, а значит, пропускали излишний ультрафиолет, и я забеспокоился, как бы это не повредило зрению.
Я зашёл в универмаг, купил большие тёмные очки и тут же надел их, изумив этим продавца. Вместе с большой меховой шапкой и зимней одеждой солнцезащитные очки смотрелись странновато. Ведь вокруг был город, а не заснеженные горы.
Прохожие косились на меня с подозрением, уверенные, что под очками я прячу синяк. Но это не волновало меня. Теперь я мог поступать в ВИИЯ!

© Владимир ДОБРИН

http://nvo.ng.ru/notes/2017-02-17/16_937_medkomis.html

Африканские страсти

Смертельно вкусный перец

(опубликовано в "Независимой газете")

Самолёт «АН-26», принадлежавший Республике Конго, регулярно летал на север этой страны, доставляя туда продовольствие и оборудование. Экипаж на нём был советский, военный.
Их маршрут пролегал вдоль русла реки Убанги и заканчивался в таких диких и непроходимых местах, что, по утверждению аборигенов, там сохранились даже динозавры.

И один из них до сих пор якобы обитает в озере Теле. Зовут его Мокеле-мбембе. Интересно, что местные рыбаки ежедневно плавают по уникальному водоёму в своих хлипких долблёнках и совершенно не боятся доисторического чудища. В отличие от российского самолёта. Когда он перед посадкой пролетает совсем низко над ними, они в ужасе приседают на корточки и закрывают голову руками.

Узенькая взлётная полоса напоминает сверху, по выражению пилотов, «плевок в джунглях», и приземление на большом транспортнике меж высоких тропических деревьев должно быть виртуозным. Самолёт тут же окружают аборигены. Они что-то горячо лопочут, то и дело повторяя: «Ндоки амэндэле, ндоки амэндэле». Оказалось, что «ндоки» на местном наречии означает «птица», «мэндэле» - «белая обезьяна», а всё вместе - «самолёт».

Пока идёт разгрузка, можно пообедать. Лётные пайки, состоявшие из консервированного куриного мяса, смертельно всем надоели, и экипаж направляется в местный «ресторан». Это обычная тростниковая хижина, но с яркой вывеской на входе, утверждающей, что это именно ресторан, а не что попало.

Внутри стоят грубо сколоченные столики и табуретки. Они изготовлены из драгоценного красного дерева: другого подходящего материала в окрестностях нет. Ресторанное меню включает в себя лишь то, что можно было поймать поблизости, и тем не менее, отличается разнообразием и даже изысканностью.

Здесь можно отведать копчёного удава, жаркое из крокодила, шашлык из обезьяны, рагу из речной черепахи, широкий ассортимент вкусно приготовленных змей, паштет из жареных термитов и муравьёв, а также вершину кулинарного искусства – летающих собак, запечённых в листьях баобаба. Днём эти собаки висят вниз головой на деревьях, словно созревшие плоды, и местные жители сбивают их палками или камешками из рогатки.

Африканская кухня очень разнообразна и нередко таинственна, поскольку формировалась под сильным влиянием местных верований. Каждое кушанье не только банально набивает желудок, но и имеет свой особый, сакральный смысл. К примеру, живший по соседству император Бокасса съел единственного в своей стране профессора математики: правителю плохо давалась эта наука, и он решил освоить её таким вот нехитрым способом.

Работавшие в Африке россияне рассказывали о племенах, обожающих печень белого человека. Это была не просто гастрономическая слабость: так они надеются завладеть силой и хитростью белых людей. Хотя полагаю, что печень многих из наших соотечественников не пошла бы им на пользу. Эти же племена якобы уверены, что белые тайно поедают чернокожих.

Вернёмся, однако, в «ресторан» в джунглях. Помимо прочего, там прекрасно готовят тушёных пальмовых мокриц. Вот из российских, по причине их мелкости и малочисленности, ничего путного не приготовишь, а здешние - размером с черепашонка и вполне годятся для сытного блюда.
Местный повар обещает побаловать экипаж ещё одним деликатесом - грифом, приготовленным по особому рецепту. Но снабженцы постоянно подводят, и экипажу всё не удаётся узнать, как же здесь готовят грифов - варят в супе или запекают с яблоками.

Перед трапезой авиаторы желали друг другу приятного гепатита. Чёрный юмор в Чёрной Африке в большом ходу. Черепаха была похожа по вкусу на бефстроганов, приправленный речным песком. Крокодил напоминал курицу с болотным запахом. Питон, нарезанный, как колбаса, тоже был съедобен, но только без подозрительных начинок из мелкой живности.

В качестве алкоголя предлагался местный самогон. Своим вкусом и забористостью он удивительно напоминал классический русский, хотя гнали его не из свеклы или картошки. В Африке поступают так: спиливают неплодоносящую масличную пальму, отсекают крону, полученное бревно с торцов обмазывают глиной, а сбоку вбивают толстую заострённую палку. После чего оставляют бревно на несколько дней на солнцепёке.

Глина затвердевает, надёжно закупоривая срез, а сердцевина пальмы разжижается и начинает бродить. В определённый, долгожданный день вбитую в ствол палку выдёргивают, и из отверстия бьёт фонтан превосходной браги. Ее собирают в ёмкости, выпаривают и получают конечный продукт, блестяще подтверждая слова Остапа Бендера о том, что самогон можно гнать даже из обыкновенной табуретки. В Африке мы любили гулять в «самогонных рощах», пальмы из которых шли на приготовление первосортного первача.

Во время таких обедов авиаторы опасались, чтобы в их животах, помимо кишечной флоры, не завелась ещё и фауна. Пальмовая водка годилась для дезинфекции, но перед полётом пить нельзя. Как быть? И тут на помощь им приходил сверхострый африканский перец, который они с удовольствием добавляли во все блюда. В Конго его называют пилИ-пилИ.

Жгуч он до умопомрачения. В сравнении с ним слезоточивая русская горчица кажется повидлом. При неосторожном обращении с этим чудом природы глаза лезут на лоб, однако советские люди ни за что не хотели от него отказываться. Во-первых, перец обеззараживал пищу, а во-вторых, придавал пикантный вкус даже самой незатейливой баланде. А в-третьих, его клали в медицинский или авиационный спирт, получая адски злую перцовку-косорыловку.

После обеда экипаж обычно наблюдал за погрузкой, хрумкая за обе щеки жареные орешки, которые они покупали на выходе из ресторана. Но однажды им сказали, что это вовсе не орехи, а личинки каких-то насекомых, хотя и действительно жареные. Думая, что их разыгрывают, авиаторы вернулись к месту покупки и убедились, что «орешки» и впрямь шевелятся в процессе жарки.

Самолёт набивали дикими животными, которые шли потом в зоопарки, в лучшие рестораны Конго или просто на рынок. Кстати, об африканских рынках. Помимо европейской еды, там можно купить мясо слонов, бегемотов и крокодилов, обычно, браконьерского происхождения. Высятся горы зажаренных целиком тушек агути - что-то вроде наших сусликов, только покрупнее.

Полуметровые клубни картофеля иняма, похожие на поленья дров, сложены штабелями. Жаренный кусочками в масле, он действительно напоминает картошку. Интересно, можно ли его приготовить в мундире? На каждом шагу - кучи жареных и вяленых рыбёшек, густо облепленных мухами и вызывающих дикую ностальгию по нашей вобле или копчёному лещу.

Но самое невероятное разнообразие дичи можно было увидеть лишь здесь, в джунглях Конго. Охотники несли связанных козочек, удавов в мешках, птиц в клетках, детёныша леопарда, взрослого бородавочника. Для удобства транспортировки небольшим обезьянам делали ошейники, привязывали к ним хвосты и несли за них, словно сумки за ручки.

С крокодилами поступали, словно с арестованными: заворачивали лапы за спину, как передние, так и задние, связывали верёвкой, продевали под ними палку и в подвешенном виде тащили в самолёт. А чтобы крокодил не хлопал пастью, её перевязывали тряпкой, отчего казалось, будто у него болят его страшные зубы.
Человеческие крики мешались со звериными, и очень скоро самолёт становился похож на летающий Ноев ковчег.

Проблем с такими «пассажирами» хватало. Однажды во время полёта из мешка расползлись змеи. Торговцы ловили их по всему самолёту, уверяя, что в это время года они не очень ядовитые. Ползучих гадов обнаруживали в самых неожиданных местах, что вносило нервозность в работу экипажа. Однако, это были лишь цветочки.

В другой раз здоровенный крокодил разворотил сплетённую из лиан клетку и принялся бегать по грузовому отсеку. Выяснилось, что он умеет даже прыгать, словно наскипидаренный кот. Но люди прыгали от него ещё шустрее.

Как-то сорвался с привязи крупный шимпанзе. Сначала он с криками метался по самолёту, потом ворвался в пилотскую кабину, зубами и когтями согнал экипаж со своих мест и уже начал было хвататься за штурвал. Наверное, обезьяна хотела повернуть самолёт назад, в родные джунгли, но ей не дали этого сделать. Подоспевшие африканцы навалились на «воздушного пирата» и скрутили его по рукам и ногам. Точнее, по передним и задним лапам.

Но и это были мелочи в сравнении с тем, что пришлось пережить экипажу позднее. Во время одного из таких путешествий они гуляли вблизи аэродрома и набрели на кустарник, усыпанный стручками того самого перца пили-пили. Авиаторы очень обрадовались находке. В общем-то, перец продавался на любом рынке и стоил недорого, но в пересчёте на советские рубли всё казалось дорого.

Здесь его можно было набрать на несколько лет вперёд, но, как назло, ни у кого не оказалось с собой ни сумки, ни пакета. А до вылета оставались минуты. Выручили лётные комбинезоны с многочисленными, вместительными карманами. Их-то экипаж и набил стручками пили-пили.

Счастливые и довольные собой, словно средневековые купцы, возвращавшиеся из Индии с бесценным грузом, они поспешили к самолёту. День выдался жаркий, и по дороге все успели изрядно вспотеть.
Первым в полёте зачесался штурман. За ним - второй пилот. «Неужто заразу подцепили? - с беспокойством спрашивали они друг друга, почёсываясь, как обезьяны, обеими руками. – Может, аллергия? Съели чего-нибудь?»

Через минуту чесались все, но никому это не приносило облегчения. Даже напротив. И тут до них дошло: обильный пот, насквозь пропитавший комбинезоны, быстро насыщался перцем, который лежал во всех карманах от груди до щиколоток. Драгоценный груз был безжалостно вытряхнут, и весь пол кабины оказался усыпан красными стручками.

Однако, это не помогло. Побросав всё, включая штурвал, экипаж остервенело чесался, запустив руки под одежду. Зуд быстро усиливался, распространяясь по всему телу. Вскоре жжение стало невыносимым, и несчастные заметались по самолёту, словно по палубе тонущего корабля. Подобно жене аргонавта Ясона, они срывали с себя обжигающую одежду, но поздно - от шеи до пяток, все были под соусом пили-пили. А для наружного употребления он оказался противопоказан.

Даже если бы самолёт в тот момент падал, вряд ли кто-нибудь сумел бы хоть что-то предпринять. Слава Богу, выручил автопилот - великое достижение технической мысли! В пассажирском отсеке обнаружилось несколько бутылок с минералкой - ей-то экипаж и ополоснулся. Коже стало чуть легче.

Но возникла другая, более серьёзная проблема. В момент суеты сочные стручки перца, устилавшие пол кабины, оказались раздавленными. Воздух в тесном пространстве пропитался едкими парами и превратился в слезоточивый газ. Члены экипажа теперь не только чесались, но и заливались слезами, чихали, кашляли и плевались.
Автопилот уже не мог им помочь: они прибыли на место, и нужно было садиться в ручном режиме. Причём, срочно, потому что топливо заканчивалось. А плачущим лётчикам очень сложно было управлять самолётом.

К тому же, аэродром был незнакомый и даже не оснащённый радиомаяками. Ситуация складывалась опасная. Моментально открыли люки, форточки и двери, которые только можно было открыть. Это помогло лишь отчасти. Глаза уже разъело, и слёзы продолжали течь ручьями. Плюс нервное напряжение после всего пережитого. Но делать было нечего, и самолёт пошёл на посадку.

Когда он уже был на глиссаде и вскоре должен был коснуться земли, все с изумлением увидели, что под ними в обе стороны катят грузовики, легковушки и мотоциклы, явно не имеющие отношения к аэродромным службам. Оказалось, что они пытаются сесть на шоссе, которое командир сослепу принял за взлётно-посадочную полосу.

Утирая слёзы, он уже хотел было дать по газам и уйти на второй круг, как вдруг разглядел совсем рядом настоящую ВПП. Она располагалась под 45 градусов к шоссе, и на неё ещё можно было зайти. Совсем чуть-чуть ошиблись!

Продолжая снижаться, командир сделал красивый вираж и вывел самолёт точно на полосу. Встречавшие их африканцы пришли в восторг от мастерства русских пилотов и сказали, что так лихо и чётко здесь ещё никто никогда не приземлялся. К тому же, почти вслепую.

© Владимир ДОБРИН


http://nvo.ng.ru/notes/2017-02-03/16_935_perec.html

Африканские страсти

Кровожадные правдолюбы

(опубликовано в "Независимой газете")

В преддверии «весёлых 90-х» группа советских военных специалистов отправилась в Буркина-Фасо. И с ними я, военный переводчик. Всего - пять человек.
До нас подобных групп там не было. По крайней мере, никто о них не слышал.

Оформлявший меня пожилой кадровик не без труда прочитал в деле название страны, после чего взглянул на висевшую рядом карту Африки и пошарил по ней глазами.

- Где эта Буркина, не знаю…, - задумчиво проговорил он и тут же махнул рукой: - Да и знать не хочу! Разберётесь!

На этом предотъездной инструктаж закончился. А страна не такая уж маленькая. По территории - половина Франции. Но на карте кадровика она значилась под старым названием – Верхняя Вольта, поэтому он её не нашёл.

Это западно-африканское государство регулярно упоминается в СМИ, но не в связи с происходящими в нём событиями, а в качестве примера бедной, неустроенной страны.

Что не вполне справедливо. По уровню дохода на душу населения в 2015-м году Буркина-Фасо заняла девятнадцатое место в мире. С конца, правда, однако ни одну из восемнадцати менее благополучных стран не упоминают в подобном контексте, а эту – постоянно! Планида такая. Приклеили ярлык – не отлепишь.

«Буркина Фасо» переводится с основных местных языков как «Родина честных (или достойных) людей». Это радовало. Однако, новейшая история страны выглядела не так обнадёживающе, как её название. Государственные перевороты происходили в ней с печальной регулярностью, приблизительно, каждые два года. Выборы успехом не пользовались.

Для Африки это не самый тяжёлый случай. Есть там страны, где правители бывало сменялись чаще, чем времена года: одних устраняли родственники, других – соратники, третьих – ближайшие друзья, четвёртых – телохранители. Дракон мёртв - да здравствует Дракон!

Последний, на тот момент, путч в Буркина-Фасо произошёл как раз за два года до нашего прибытия. То есть, подходил срок очередного.


Лично мне очень хотелось посмотреть, как происходит государственный переворот, но всё никак не удавалось, хотя к тому времени я провёл в странах Африки уже пять лет. И первый в своей жизни путч я увидел в СССР сразу после возвращения из Буркина-Фасо - в августе 91-го. Второй раз – уже в РФ в октябре 93-го. Однако, не будем забегать вперёд.

По пути в буркинийскую столицу Уагадугу наш самолёт совершил транзитную посадку в Мали. Там нас ждало суровое предупреждение: местные военные торжественно загрузили в наш лайнер гроб с телом советского военного специалиста, скончавшегося от малярии. Это был уже второй случай в моей практике.

Ещё сорок минут полёта, и мы на месте. Советский дипломат встретил нас в аэропорту и отвёз в уютный пятизвёздочный отель.

На следующий день чрезвычайный и полномочный посол Советского Союза Евгений Николаевич Корендясов представил нас министру обороны Буркина-Фасо. Им оказался высокий, крепкий мужчина лет пятидесяти на вид, с короткими седеющими волосами и приятным, мужественным лицом. Камуфляжная форма хорошо сидела на его худощавом, сильном теле.

Его звали Жан-Батист Ленгани. В прошлом парашютист-десантник, входивший когда-то в «Группу офицеров-коммунистов» - подпольную вольтийскую организацию, ставившую своей целью захват власти и построение «социализма» в стране. Одним из её руководителей был знаменитый Томас Санкара по прозвищу Африканский Че Гевара, который вскоре станет президентом Буркина-Фасо.

Но спустя четыре года его ближайший соратник и друг Блэз Компаорэ организует свержение и убийство Санкары, после чего займёт его кресло. Жан-Батист Ленгани, на тот момент третий по значимости человек в стране, активно поддержит в этом Компаорэ, за что и получит пост министра обороны.

Всё это я вспоминал, сидя в кабинете Ленгани и переводя его проникновенные, верноподданные слова в адрес нового президента Буркина-Фасо.

Через две недели после этой встречи министр обороны попытается свергнуть Компаорэ, решив, видимо, что двух лет правления тому вполне достаточно. По улицам будут с воем носиться полицейские машины, грузовики, набитые солдатами, джипы с пулемётами и кареты скорой помощи.

Однако, до смены власти не дойдёт, и вскоре я буду слушать по местному радио запись допроса главного организатора провалившегося путча - Ленгани.

Этот многоопытный, сильный и ещё недавно уверенный в себе человек дрожащим, подавленным голосом, запинаясь и заикаясь, будет рассказывать, что на переворот его толкнули «старые революционеры», постоянно жаловавшиеся, будто страна их идёт «не тем путём», что надо срочно менять политику, а он, старый дурак, поддался на их уговоры и хотел лишь временно отстранить от власти «законного президента», ни в коем случае не убивая его.

На следующий день я услышал в здешнем генштабе загадочную фразу, произнесённую мрачным, насмешливым тоном:
- Ленгани надо отвезти в Сабу, и всё станет ясно.

«Что за страшное место такое?» – подумал я, уверенный, что речь идёт о заведении, пытки в котором выдержать невозможно.

Оказалось, что Сабу - это буркинийская деревушка, расположенная в семидесяти километрах от столицы. Место знаменито тем, что там находится священный Крокодилов пруд. Окрестные жители издревле поклоняются обитающим в нём крокодилам и считают их хранителями своих судеб. С незапамятных времен они носили им пищу, а иногда и приводили её. И не только козлят с поросятами, но и взрослых людей, заподозренных во лжи.

Испытуемому предлагалось встать у воды и ждать, когда из неё появится крокодил. Все знали, что, если человек сказал правду, мудрое животное его не тронет. А ежели он «соврамши», пусть пеняет на себя.

Услышав такое, один из наших сказал: «Я понял, почему эту страну назвали Родиной честных людей. Потому что всех нечестных съели крокодилы».

Но выяснилось, что подозреваемый имел право уклониться от суровой проверки. Правда, в этом случае он был обязан уйти из родной деревни навсегда. И люди уходили: кто-то не доверял проницательности крокодила, а кто-то, напротив, был уверен, что всевидящий правдолюб его раскусит - в переносном и прямом смыслах.

Вот какой тест предлагали для экс-министра обороны Ленгани. Без права отказа от него. Уж не знаю, провели его или нет, но расстрел путчиста точно состоялся, согласно достоверным источникам.

Я же решил посетить необычный пруд в деревне Сабу, и вскоре вся наша группа отправилась туда.

Ехали около часа. По дороге мне вспомнилось описание крокодила в «Азбуковнике» - русской энциклопедии
XVII века: «Коркодил (Так! – В.Д.) есть водный зверь. Хребет его аки гребень, хвост змиев, а глава василискова. А егда станет коркодил человека ясти, тогда плачет и рыдает, но ясти не перестанет».

В другой книге предупреждали: «А ежели на пути его станешь, съест без остатка».

Приезжаем в Сабу. Останавливаемся у одноэтажного каменного строения. Неподалеку - сувенирная лавка с яркой вывеской. За ней, в сотне метров, - огромный пруд с мутной коричневой водой. Ширина его метров сто пятьдесят, длина – около пятисот.

Нас тут же окружают местные мальчишки. С необычайно деловым видом они интересуются: «Желаете посмотреть крокодилов?»  После чего уточняют, сколько человек пойдёт к пруду, сколько фотоаппаратов будет использоваться и сколько кур для приманки хищников мы возьмём. За все надо платить - теперь священных зубастиков, а заодно и жителей деревни, подкармливают туристы.

Один из мальчишек показывает нам прейскурант - бумагу желто-коричневого цвета, в чёрных пятнах плесени и с зияющими дырами на сгибах. Так обычно выглядят карты, указывающие местонахождение сокровищ.

Уплатив по счёту, мы подходим к пруду. На берегу, у самой воды, одиноко гуляет домашняя козочка. Своим беспечным видом она словно говорит: «Как здесь хорошо и спокойно!»

Это кажется странным. Где крокодилы? Мы озираемся по сторонам в надежде увидеть хоть одного. Напрасно. Их нет. Озадаченные, мы медленно идём вдоль пруда.

Лежащее на нашем пути трухлявое бревно, по которому прыгают птички, вдруг превращается в крокодила и ползёт к воде. Все в шоке. За разговорами мы подошли к нему совсем близко, метра на четыре, и теперь в ужасе шарахаемся в сторону. При этом спугиваем ещё двух крокодилов, оказавшихся в нескольких шагах от нас. Их мы тоже не заметили! Какой-то кошмар!

Мы подсознательно принимали хищников за гнилые стволы деревьев, валяющиеся здесь повсюду, поэтому не обращали на них внимания, пока те не начинали двигаться.
Непостижимый, магический камуфляж! Можно подумать, что эти древние существа гипнотизируют людей, усыпляя их внимание и бдительность. Недаром специалисты говорят, что в крокодильих местах человек замечает лишь одного хищника из трёх, хотя все они находятся перед ним. Хорошо ещё, никто не присел на такое «брёвнышко»!

К счастью, доисторические монстры нас не тронули. Оно и понятно: мы – честные и наивные советские люди. Но гигантские рептилии уползли в воду, и фотографировать стало некого.

- Не волнуйтесь! – успокаивает нас мальчик-гид. - Здесь очень много крокодилов!
- Как здорово! – тревожно отзывается один из нас, озираясь по сторонам.

Теперь мы внимательно вглядываемся в настоящие стволы деревьев, разбросанные по берегу. Нет, это точно не крокодилы.

И вдруг мы замечаем одного. «Водный зверь» лежит на противоположном берегу пруда, широко раскрыв пасть и удивительно напоминая бревно с расщеплённым концом. Осматриваясь и пугаясь каждой коряги, мы огибаем пруд.

При нашем приближении огромный четырёхметровый крокодил заползает в пруд. Видно, туристы ему порядком надоели. Но изумляет нас другое. Десятилетний гид бесстрашно бросается вслед за гигантским хищником. Тот погружается в неглубокую мутную воду, и мальчик, наклонившись, шарит по дну руками. При этом вид у него такой, будто он ловит раков. У нас невольно захватывает дух.

Через минуту пацан с трудом извлекает из воды внушительный крокодилий хвост и тянет его на берег. Вслед за хвостом на поверхности появляется его обладатель. Крокодил гребёт лапами от берега, но мальчику уже помогают его приятели. Они вытаскивают рептилию на сушу, и наш гид садится на него верхом, словно на деревянную лошадку.

Мы поражены. Что за фамильярное обращение со зловещим персонажем бесчисленных романов, фильмов и сказок, где Крокодил Гена — либо счастливое исключение, либо он себя ещё покажет в дальнейшем? Знатоки утверждают, что это коварное животное не поддаётся дрессировке. Видя подобное, невольно поверишь, что здешние крокодилы священны.

Восхищённые, мы начинаем фотографироваться на фоне хищника и оседлавшего его мальчика. Тем временем в пяти метрах от берега всплывает ещё один зубастый борец за правду. Видно, что половина хвоста у него отсутствует. Наверное, его слишком грубо тащили из воды.

Один из наших бросает ему привязанную к верёвке курицу. Крокодил медленно приближается к ней. Рывок, и птица исчезает в его пасти.

Человек азартно тянет верёвку к себе, но крокодил слегка дёргает её, и весельчак слетает с ног. Он едва не закатывается в воду прямо под нос к хищнику, но вовремя вскакивает и вновь хватается за верёвку. Крокодил сопротивляется.

Однако, человеческое упрямство оказывается сильнее, и мужчина завладевает, наконец, верёвкой. Он страшно рад. Хищник тоже не в проигрыше: курица остаётся в его в пасти.


Он выползает на берег и движется к нам. Мы отступаем назад. У воды остаётся лишь старший группы, преспокойно снимающий видеокамерой приближающегося к нему ящера-людоеда. Крокодил уже в метре от его ног, но начальник не отходит ни на шаг. Неужели он не соврал ни разу в жизни?

Шеф наклоняется к хищнику, буквально тыча объективом ему в морду. Приняв видеотехнику за угощение, крокодил привычно распахивает пасть.


Начальник убирает от лица аппаратуру, вскрикивает и пружинисто отскакивает назад. Он недавно познакомился с видеокамерой и ещё не привык, что через неё предметы кажутся дальше, чем на самом деле.

Зубастый «детектор лжи» продолжает приближаться. Подумав, мы следуем примеру местных жителей: не искушаем судьбу и покидаем деревню навсегда. Посетив предварительно здешний бар.

Такая вот правдивая история. Крокодилы не дадут соврать.

© Владимир ДОБРИН

http://nvo.ng.ru/notes/2017-01-13/16_932_crocodil.html
Роковой рейс

(опубликовано в "Независимой газете")

Мой давний, хороший знакомый, Михаил Васильевич Нефёдов, рассказал мне более, чем впечатляющую историю. И решил я написать по ней рассказ. По ходу работы возникали вопросы, с которыми я обращался к рассказчику, но после его ответов история становилась всё загадочнее и страшнее.

В далёком 1957 году, в сентябре месяце, экипаж 63-его авиаотряда Московского управления транспортной авиации ГВФ СССР выполнял пассажирский рейс по маршруту Москва – Тирана (Албания). Летели на  «Ил-14» - новом, по тем временам, ближнемагистральном самолёте, оснащённом двумя поршневыми двигателями. Командир корабля – Борис Девятов, второй пилот – Юрий Грибанов, бортмеханик Михаил Нефёдов, бортрадист Сергей Дешко, бортпроводник Вера Старикова.

На борту – двадцать шесть пассажиров, среди которых женщины с детьми, в том числе грудными. Последняя транзитная посадка была в столице Югославии - Белграде. Заправились топливом, получили прогноз погоды по трассе до Тираны. Никаких опасных или хотя бы сомнительных данных в метеосводке не содержалось. Да и лететь-то оставалось всего ничего - четыре сотни километров.

И тут их удивило странное обстоятельство: служба организации воздушного движения Югославии изо всех сил старалась поскорее выпроводить их самолёт на Тирану. И при этом ничего не объясняла. В их словах сквозили нетерпение и нервозность. Нигде и никогда экипаж не сталкивался с подобным поведением.

Вскоре они забыли об этой странности, но, подлетев к горам, их «Ил-14» оказался перед огромным грозовым фронтом. Экипаж не верил своим глазам. Плотные свинцово-серые облака, то и дело прорезаемые молниями, тянулись по всему горизонту, преграждая самолёту путь. Как метеослужба Белграда не заметила столь мощную, обширную грозу прямо у себя под носом?

Подняться над облачностью возможности не было: её верхняя граница находилась слишком высоко для авиалайнеров такого типа. Лететь сквозь неё инструкция запрещала. Оставалось лишь запросить у югославов разрешение вернуться в Белград. Так и сделали. Диспетчер очень долго молчал, что вновь удивило экипаж, потом неожиданно ответил: «Возвращение запрещаем. Следуйте на Тирану».

И опять никаких объяснений. И всё та же нервозность в голосе. Подобное распоряжение выглядело уже не странно - оно граничило с должностным преступлением. Однако, пришлось подчиниться, и экипаж направил самолёт вдоль грозового фронта, пытаясь отыскать в нём брешь. А такое обращение списал на испортившиеся отношения между СССР и Югославией.

Они летели четверть часа, но никакого «окна» не обнаружили. Такая гроза могла тянуться не одну сотню километров, а количество горючего баках оставалось не так много. Ситуация осложнялась тем, что сильная болтанка и кислородное голодание над высокогорьем стали сказываться на состоянии пассажиров. Особую тревогу вызывали два грудных младенца.

На борту имелось пять однолитровых кислородных баллончиков, предусмотренных для подобных случаев. Однако, никто не предполагал, что полёт на такой высоте затянется. Бортпроводнице пришлось задействовать сразу все баллоны, предлагая их поочерёдно младенцам, их мамам и другим, страдающим от гипоксии пассажирам.

Самолёт уже сильно отклонился от маршрута, и какой-то диспетчер из Титограда (ныне Подгорица, столица Черногории) периодически выдавал им пеленг, чтобы указывать, где они находятся. Сигнал не имел для них большого значения, но им было приятно, что хоть один человек из службы движения Югославии пытается им помочь. Он, конечно же, слышал их радиообмен с Белградом и, несомненно, переживал за попавших в беду людей. Этот диспетчер ничего не говорил, но его благородный поступок тронул экипаж до глубины души.

Однако, горючее было на исходе. Ещё немного, и его не хватит не только до Тираны, но и до Белграда, куда необходимо было срочно возвращаться. Экипаж связался с диспетчером. Тот опять долго молчал, после чего повторил, что возвращение запрещает. В отчаянии командир сообщил о безвыходности их положения и потребовал разрешения вернуться или же сесть на любом аэродроме. Однако диспетчер безапелляционным тоном объявил, что воздушное пространство над Югославией закрыто для полётов, и, не объяснив причину, прекратил связь.

Происходящее казалось экипажу какой-то страшной фантасмагорией. Прорываться сквозь грозу было немыслимо из-за молний, восходящих и нисходящих потоков воздуха, бушующих в грозовых облаках, не говоря уже о скрывавшихся в них горах высотой до четырёх километров. Локаторов на самолёте не было, и лететь пришлось бы вслепую. Подняться над вершинами гор возможности не было из-за кислородного голодания.

Пока шли переговоры, драгоценное время было упущено. Теперь уже топлива не оставалось ни до Белграда, ни до Тираны, ни до какого-либо другого, известного им, аэродрома. А вокруг только горы. Оставался лишь путь в преисподнюю.
В этот момент облака окутали самолёт, словно погребальным саваном. Командир экипажа побелел, как мел, и застыл в кресле, не реагируя на возгласы. Его помертвевшее, искажённое мукой лицо говорило, что человек прощается с жизнью.

Бортмеханик Нефёдов крикнул второму пилоту, чтобы тот брал управление на себя. Но молодой и ещё необстрелянный лётчик впал в прострацию. Не зная, что предпринять, он обмяк, положил подбородок на штурвал и, не мигая, смотрел перед собой.
Пунцово-красный от волнения радист продолжал ловить пеленги, но было видно, что и он пребывает в том же состоянии и выполняет свою работу чисто механически.

Все они переживали тот самый момент, когда перед глазами пробегает вся жизнь и вспоминаются близкие и родные люди. И тут Нефёдов вдруг ощутил, как волосы на его голове поднимаются дыбом - столь сильным оказалось нервное напряжение. Одновременно с этим мозг его заработал с фантастической интенсивностью. Прилив сил и желание действовать захлестнули его.

Михаил схватил командира за плечи и затряс его:
- Борис! Борис! Опомнись! Спасаться надо! Людей надо спасать! Управляй самолётом! Ищи место для посадки!
Первые секунды пилот не реагировал. Лицо его оставалось неподвижным и он лишь бессознательно повторял: «Да…, да…».
И вдруг в серых непроницаемых облаках открылось «окно»! Маленькое, туманное, но сквозь него была видна долина, в конце которой сияло голубое озеро, окружённое высокими горами.

Нефёдов ещё сильнее затряс командира:
- Борис! Смотри! Земля!
Пилот опомнился и выпрямился в кресле. Глаза его заблестели, стали осмысленными, бледность сменилась румянцем. Он молча взялся за штурвал и уверенно повёл самолёт. Ещё несколько секунд, и они под чистым солнечным небом. Остаётся найти место для приземления до того, как кончится топливо.

Бортпроводница начала готовить пассажиров к экстренной посадке. Возникли трудности: ремни безопасности на креслах оказались скручены и перевязаны суровой ниткой. В те времена их почему-то не использовали. В спешке девушка в кровь изрезала себе руки, но успела развязать или разорвать проклятые нитки. В этом ей помогали взрослые, не потерявшие самообладания пассажиры.

К счастью, вскоре экипаж увидел поле, на которое можно было посадить самолёт. Но на нём пасутся коровы и овцы! Столкновение с ними приведёт к опасной аварии.
На приборной доске замигала красная лампочка, сигнализируя о малом остатке топлива. Нужно было срочно садиться. Бортмеханик напомнил командиру, что при разворотах можно делать лишь минимальный крен – иначе остатки горючего отхлынут от топливопровода и двигатели остановятся. Но надо ещё разогнать стадо!

Самолёт прошёл над ним на предельно низкой высоте. Животные забегали, но с поля не ушли. К счастью, пастухи догадались, чего хотят лётчики, и увели стадо в сторону.
Командир пошёл на посадку. Красная лампочка остатка топлива к тому времени уже не мигала, а горела непрерывно. Это означало, что горючее вот-вот закончится.

Приземление прошло блестяще. Прыгая на неровностях, самолёт пробежал несколько сот метров и остановился. Из салона понеслись ликующие крики пассажиров. Бог смилостивился над невинными.
Через час появились югославские пограничники. Они объяснили, что полёты над территорией страны запретили потому, что в это время в Белград летел глава Польши Гомулка, и югославские власти опасались инцидентов в воздухе. Но это звучало неубедительно. Спустя какое-то время подъехал автобус и увёз многострадальных пассажиров в Тирану.

Туда же надо было доставить остававшийся в самолёте груз. Поле, на которое они сели, оказалось пригодным и для взлёта. Он состоялся на следующий день после того, как экипаж отдохнул в туристическом отеле, а пограничники подвезли горючее.
Из-за сильно разреженного воздуха вторую половину разбега совершали на форсаже. Из долины вылетали, словно из глубокого колодца, набирая высоту по спирали.

В Тиране их встречали как героев - музыка, цветы, объятия, слезы радости и благодарности! Сбежался весь город. Прибывшие накануне пассажиры рассказали, что им довелось пережить и кому они обязаны своим спасением.
Много лет спустя Михаил Нефёдов и бортпроводница Вера Старикова написали о том полёте статью и опубликовали её в российском журнале «Пятый океан». В ней они объяснили действия белградских диспетчеров лишь политическими распрями между СССР и Югославией.

Но оказалось, что отношения Белграда с Тираной в то время были ещё хуже. А в самолёте летели, в основном, албанцы. Незадолго до этого Тито намеревался присоединить Албанию к Югославии, но Сталин сказал «нет», и по его рекомендации Тирана разорвала все экономические договоры с Белградом. Дипломатические отношения их также были прерваны, а на границе начались обоюдные провокации.

И при Сталине, и при Хрущёве СССР оказывал Албании интенсивную экономическую и финансовую помощь. Её лидер Ходжа утверждал, что «титовцы» пытаются свергнуть его режим и просил у СССР защиты. Тот откликнулся на просьбу. Отряд черноморских кораблей посетил Албанию в 1956-м и 1957-м годах. Второй раз - всего за месяц до злополучного авиарейса. На тот же год был запланирован визит в Албанию советского министра обороны Жукова.

Понятно, что Белграду не нравился такой военный альянс. Но неужели этого достаточно, чтобы отправить на вероятную смерть советский экипаж и три десятка пассажиров-албанцев? Проморгали грозу? Ожидали прилёта важного лица? Хорошо, но почему не предложили экипажу и пассажирам переждать, а торопливо и настойчиво выпихивали их самолёт из аэропорта?

Почему так долго молчали при запросе на разрешение вернуться? Почему не позволили сесть на любом из расположенных поблизости аэродромов, коих в том районе немало? Посадка никак не помешала бы самолёту Гомулки. Всё это походило не столько на безответственность, сколько на преднамеренную расправу.

Одновременно случилось ещё одно таинственное и жуткое происшествие, о котором экипаж узнал уже после своего спасения. Когда он попросил югославские власти выразить благодарность диспетчеру из Титограда, подававшему им пеленги, те ответили, что он погиб от удара молнии во время сеанса связи в ту самую грозу. И даже не сообщили его фамилии. Вот это уже было серьёзно…

Я ничего не утверждаю, но часто ли люди погибают от грозового разряда, сидя в закрытом помещении у радиоаппаратуры? Лично я не слышал ни об одном таком случае. А вот убить человека электротоком и выдать это за удар молнии – несложно. Ведь этот диспетчер был свидетелем происходившего и, к тому же, симпатизировал советскому экипажу. От души надеюсь, что он, всё-таки, остался жив и что его просто упрятали поглубже, чтобы замять дело.

И тут я подумал: «А не летело ли тем рейсом какое-то важное лицо, сильно раздражавшее титовский режим?» Я вновь обратился к Михаилу Васильевичу и, кажется, что-то нашёл. Оказалось, что тем рейсом летели СЕМЬ албанских генералов! Полагаю, весь генералитет той страны, учитывая тогдашнюю численность её населения и вооружённых сил.

И не могла ли какая-то горячая и не очень умная голова из вчерашних титовских партизан воспользоваться случайно сложившейся ситуацией, чтобы хоть как-то помешать военному сотрудничеству между Албанией и СССР или просто насолить ненавистному соседу и его покровителю? Предоставляю читателю самому ответить на этот вопрос.

© Владимир ДОБРИН

http://nvo.ng.ru/notes/2016-12-16/15_930_zametki.html

Алжир

Страшное дело

(опубликовано в "Независимой газете")

Группа советских военных специалистов, работавших в Алжире, была расквартирована в маленьком, уютном городке на берегу Средиземного моря. Они жили в многоподъездном пятиэтажном доме, длинном и изогнутом, словно фрагмент Китайской стены.

Старший группы, бывалый пятидесятилетний полковник, проживал в крайнем подъезде на четвёртом этаже. Оттуда ему было удобно следить за передвижениями подчинённых, а также за их состоянием. Требования к поведению советских граждан за рубежом были строгими.

Как-то ночью, когда начальник мирно спал у себя дома, в дверь к нему позвонили. Стрелки будильника показывали три часа. К этому времени засыпали даже самые неутомимые гуляки, ибо на работу нужно было вставать в пять утра. Может, с кем-то плохо?

Открыв дверь, начальник увидел молодого алжирца - темноволосого, курчавого, в джинсах и вельветовой куртке. Его наружность показалась полковнику знакомой. При виде старшего группы алжирец смутился, пробормотал: «Пардон» и поспешил вниз. «Ошибся дверью, - подумал начальник. - Но кого он здесь ищет? В этом крыле дома живёт только наша группа».

Он выглянул в окно, чтобы посмотреть, в какой подъезд пойдёт алжирец. Несанкционированные встречи с иностранцами по ночам не только не приветствовались, но и становились поводом для пристального расследования.

Советские граждане, работавшие за рубежом, могли принимать у себя иностранцев только с разрешения начальства. И, как правило, тех, с кем имелись контакты по работе. А ночью их позволялось пригласить только на новогодний праздник. Да и то не особу противоположного пола, с которой можно было бы остаться наедине. (Об однополых интимных отношениях с иностранцами почему-то не упоминалось.)

До Нового года было ещё далеко, поэтому шастающий среди ночи алжирец обеспокоил полковника. В окно он никого не увидел, но обратил внимание, что у подъезда появилась незнакомая легковушка. Алжирец приехал на ней? Но к кому и зачем? Эти вопросы не давали начальнику покоя. Он вновь подошёл к двери и осторожно приоткрыл её.

Внизу, на лестнице, слышались лёгкие шаги. Кто-то тихо поднимался по ступенькам где-то между вторым и третьим этажами. Вскоре начальник услышал, как позвонили в квартиру, расположенную как раз под ним. Дверь её открылась, зазвучали тихие голоса, после чего щёлкнул замок, и кто-то пошёл вниз. Полковник заглянул в просвет между лестничными маршами и увидел того же алжирца.

Начальник вернулся к себе и вновь выглянул в окно - никого. В подъезде тоже было тихо. Решив, что ночной визитёр удалился, полковник улёгся в постель и погасил свет. Он не знал, что именно этого дожидался алжирец, прячась в темноте под домом и глядя на его окна.

Однако, растревоженный начальник никак не мог уснуть. Ворочаясь на кровати, он вдруг услышал, как под окном хлопнула дверца автомобиля. Полковнику очень не хотелось вылезать из-под одеяла, однако, он всё же встал, и в этот момент в подъезде послышалось движение.

Приоткрыв дверь, начальник явственно различил шаги на лестнице. Они остановились этажом ниже, затем открылась всё та же квартира и тут же закрылась. При этом не прозвучало ни одного слова. Внизу явно конспирировались. И вновь воцарилась тишина.

В той квартире жил советский майор-авиамеханик, специалист по вертолётам. Ничем не примечательная личность, в отличие от его жены, бойкой тридцатилетней стервозы, очумело носившейся по магазинам и рынкам и скупавшей всё, что можно было выгодно запарить в СССР. И при этом бесчеловечно экономившей на питании.

Майор то ли с голодухи, то ли по принципиальным соображениям постоянно с ней ругался, а иногда и дрался, судя по доносившемуся из квартиры шуму. Ходили слухи, что она, ради экономии, соблазнила владельца здешней бакалейной лавки, который регулярно доставлял ей товар на квартиру и находился в ней намного дольше, чем того требовали расчёты, по крайней мере, финансовые.

Начальник был наслышан об этом, но принимать меры не спешил, опасаясь эксцессов со стороны майора в отношении жены и её любовника. Тогда механика сразу пришлось бы отправлять в СССР, а когда ему пришлют замену и квалифицированной ли она окажется, не известно. Заниматься вертолётами долгое время будет некому, а ситуация требовала бесперебойной работы предприятия.

Но события этой ночи требовали непременного и немедленного расследования. Накинув на себя халат и сняв шлёпанцы, полковник вышел на лестничную площадку и прислушался. Ночная тишина позволила ему различить голос майора, пытавшегося говорить по-французски. Затем пошли звуки какой-то возни. Они продолжались довольно долго, и голые пятки начальника начали замерзать на холодном бетоне.

Наконец, дверь майорской квартиры открылась и послышались осторожные, крадущиеся шаги. По лестнице спускались как минимум два человека. Они напряжённо сопели и пыхтели, словно тащили что-то тяжёлое. Начальник посмотрел в просвет между лестничными маршами и увидел, что майор и всё тот же алжирец тащат большой, увесистый мешок.

«Что это? - подумал начальник. - Коммерция? Что он толкнул алжирцу?» Полковник вернулся к себе в квартиру и, не зажигая света, выглянул в окно. Было видно, как авиамеханик с алжирцем вынесли из подъезда мешок, загрузили его в багажник легковушки, сели в машину и отъехали.

Это было неслыханно! Подпольная торговля! Если о ней узнают в аппарате главного военного советника, достанется не только майору, но и старшему группы!
Прикрывать такой беспредел полковник не собирался. Себе дороже выйдет. Завтра же он обо всём доложит по инстанции, а пока надо выяснить детали произошедшего.

Начальник сбросил халат, оделся и спустился на третий этаж. Он хотел поговорить с женой майора, поскольку был уверен, что всё это - её затеи. Полковник позвонил в дверь, но никто не ответил. Позвонил ещё раз, более настойчиво. Тот же результат. Это его удивило. Ведь она должна быть дома!

И тут начальник увидел на лестнице капли какой-то тёмной жидкости. Он спустился на пару ступенек, наклонился и похолодел: по виду это была свежая кровь. Дрожащим пальцем он коснулся одной из капель, растёр скользкую и одновременно липкую жидкость между пальцами, понюхал и убедился, что это самая настоящая кровь. Она присутствовала на каждой третьей ступеньке и кое-где была размазана подошвами.

Полковнику стало страшно. Он моментально представил себе очередную бурную сцену между майором и его половиной, как озверевший супруг хватается за кухонный нож или топор и разделывается с женой. А что? Вполне возможно, если он вдруг обнаружил доказательства её неверности, а тем паче, застукал жену с торговцем. Тогда мог и обоих замочить. Состояние аффекта. А потом пришёл в себя, нанял машину и вывез тело.

На обмякших ногах начальник поднялся на свой этаж и вновь услышал шаги внизу. Это был майор, который, стараясь не шуметь, вошёл в свою квартиру, а через секунду вернулся на лестницу с тряпкой и принялся стирать со ступенек кровь. Полковник с ужасом наблюдал, как майор прошёлся с третьего этажа до первого, после чего заперся у себя и больше не появлялся. В подъезде воцарилась зловещая тишина.

Начальник выглянул в окно - машины во дворе не было. Интересно, куда они дели свою ужасную ношу? За домом протекала река. Скорее всего, в ней и был утоплен кровавый груз. Как говорится, концы в воду.

                 *

В шесть утра военные специалисты собрались как всегда во дворе, где их уже ждал автобус. Последним вышел юный переводчик-стажёр. Он спал очень мало, поскольку вернулся домой глубокой ночью. При этом заметил того самого майора, бредущего от реки к дому. «Что он там забыл в столь поздний час?» – удивился переводчик, незаметно ныряя в свой подъезд.

Сейчас майор был угрюм и неразговорчив. Старший группы, тоже хмурый и невыспавшийся, почему-то не обсуждал с ним предстоящую работу, как это бывало обычно, и даже не смотрел на него. «Поругались они что ли?» - недоумевал переводчик.
На проходной предприятия полковник увидел алжирца в вельветовой куртке и, слегка опешив, спросил переводчика:
- Ты его знаешь?
- Механик вертолётного цеха, - ответил тот.

Вопрос начальника удивил юношу. Он не знал, что это был тот самый парень, разбудивший полковника ночью и помогавший майору тащить таинственный мешок.
Через минуту начальник вызвал из гаража машину и вместе с переводчиком поехал на так называемую «виллу», где размещался аппарат главного военного советника СССР в Алжире.

По прибытии туда, полковник сразу направился в кабинет контрразведки, а переводчик уселся в приёмной и принялся листать иностранные журналы.
Появился референт. Он вручил юноше конверт и сказал: «Передай своему шефу и скажи, что генерал ждёт его наверху».

На всякий случай переводчик решил сразу же выполнить поручение. Он постучался в кабинет, услышал «войдите» и открыл дверь. Его начальник и контрразведчик сидели с взволнованными лицами за столом и вопросительно смотрели на юношу. Тот передал полковнику слова референта, конверт и направился к двери. Закрывая её за собой, он услышал тихий голос контрразведчика:
- Кровь на лестнице?

Эти слова поразили юношу. Что произошло? И произошло, видимо, этой ночью. Переводчик вспомнил майора, возвращавшегося от реки среди ночи, и нежелание полковника общаться с ним утром. Они жили в одном подъезде, и, скорее всего, кровь была именно там…

Наконец, старший группы вышел из кабинета. За ним спешил контрразведчик, вопрошая на ходу:
- А когда вы про шашни его жены с алжирцем узнали?
- Вчера только, - смущённо буркнул начальник.

До переводчика тоже долетали слухи о похождениях майорской жены, поэтому он понял, что не ошибся в своих предположениях. Но что случилось? Адюльтер привёл к кровавой развязке?
Старший группы и контрразведчик направились к генералу, где провели несколько минут, после чего полковник и переводчик вернулись на предприятие.

В вертолётном цехе они увидели майора, заговорщицки беседующего всё с тем же алжирцем в вельветовой куртке. Увидев начальника, оба смутились. Полковник подозвал майора и сказал, что сейчас они вместе поедут на совещание.
Переводчик окончательно убедился, что виновник жутких событий – действительно майор. И одновременно в голове юноши забрезжила смешная мысль.

За пару недель до этого он узнал, что в местных горах водится несметное количество кабанов. Алжирцы – мусульмане и потому не охотятся на них, но когда эти животные забредают в сады и огороды, их отстреливают и тут же закапывают. Переводчик рассказал об этом майору. Тот расстроился: «Сколько добра пропадает!». Потом умолк и крепко задумался.

На следующий день он спросил переводчика: «Как по-французски «кабан»? Парень ответил. Майор записал непростое слово в блокнот и удалился, не объяснив, зачем оно ему. В последующие дни он часто общался с алжирцем в вельветовой куртке, что-то втолковывая ему жестами и междометиями. А когда переводчик спросил, не требуется ли его помощь, майор вежливо отказался и прекратил беседу.

И вот сейчас, похоже, всё прояснилось. А на следующий день, на общем собрании группы, стали известны детали.
Майор договорился с алжирцем о доставке на дом свежеотстреленного кабанчика. Он хотел провернуть всё тайно, опасаясь, что начальство не одобрит подобный заказ, и посвятил в свой план лишь самого близкого приятеля. Целого кабана для одной семьи много, хранить негде, а с этим дружком они частенько ужинали вместе.

Майор попросил алжирца привезти кабана ночью, когда все спят. Он нарисовал ему план дома, указал подъезд, номер квартиры и даже написал номер этажа. К переводчику майор не обращался, но именно это его и подвело. У алжирцев, как и у французов, первый этаж там, где у россиян – второй. В результате парень сразу поднялся этажом выше, а на квартире начальника номер отсутствовал.

В итоге кабан всё же попал к майору, был разделан, и половину его повезли приятелю в другой подъезд. А шкуру, копыта и внутренности выбросили на помойку у реки. Вот так майор сам себе подложил свинью. Спустя месяц его отправили на родину «за нарушение дисциплины», и предприимчивая супруга была им очень недовольна.

© Владимир ДОБРИН


http://nvo.ng.ru/notes/2016-11-18/16_926_delo.html




Горшочек с дождём

(опубликовано в "Независимой газете")

Читатель уже знаком с тем, как африканские колдуны успешно останавливают дожди и летящие в них пули. Или же умело изображают это. Но есть у них и другие способности.


МОЙ ДРУГ ВАСЯ

По прибытии в Бенин я услышал от нашего дипломата анекдот. В московском пивбаре мужчина попросил пиво с воблой. Когда официант принес заказ, клиент достал из кармана коробочку, открыл, и из нее на стол выпрыгнул человечек мужского пола, в джинсиках и в пиджачке. Самого обычного вида, только ростом со шкалик.

Из той же коробочки клиент извлек наперсток, зачерпнул им пива из кружки и протянул человечку. Тот схватил его обеими руками, жадно ополовинил, поставил на стол и принялся из всех сил отрывать от воблы плавничок. Все, кто был рядом, распахнули рты.

– Что это?! – спросил официант.

– Это Вася, мой друг и коллега, – печально вздохнул клиент. – Мы с ним в Африке работали, и он там колдуна на фиг послал. Теперь вот пиво наперстками пьет… А раньше бывало!

Тогда я, конечно, посмеялся, но очень быстро убедился, что колдуны в Бенине все же водятся. Причем в изобилии. В главной газете страны то и дело появлялись сообщения о расправе над ними. Один постоянно устраивал засуху, другой насылал болезни, третий охмурял чужих жен, а люди не хотели с этим мириться. Какой-то субъект укокошил родного дядю. В полиции дядеубийца объяснил, что вредный родственник уморил ворожбой его новорожденного ребенка и потому получил по заслугам.


НАРОДНЫЕ РЕЦЕПТЫ

Из той же газеты было ясно, что колдуны приносят и пользу: они вызывают дожди на поля, спасают клиентов от неизлечимых болезней, разоблачают тайных врагов и надежно привораживают легкомысленных мужей к их законным женам.

Заслуженные колдуны трудятся врачами в государственных клиниках, где в рабочее время лечат народ общепринятыми методами, а в свободные часы вовсю подрабатывают колдовством, используя в качестве лекарств хвосты ящериц, кровь черепахи и прочие целебные снадобья.

Помимо хороших аптек в Бенине существуют специальные рынки, заваленные высушенными трупами зверьков и птиц, черепами крокодилов и бородавочников, когтями и клювами птиц. И все это – в целях здравоохранения.

На нашей вилле был сторож по имени Бонапарт. Однажды я наблюдал, как он, вскарабкавшись на высокую пальму, срезал кокосовые орехи. Тяжелые плоды методично падали в песок, словно чугунные ядра.

Вскоре вслед за орехами с пальмы свалился и сам Бонапарт. Я кинулся к нему, но сторож наполеоновским жестом отверг мою помощь и принялся материть своего коллегу Гастона, работавшего на соседней вилле. Оказалось, что они в ссоре и усиленно колдуют друг против друга. Времени у них для этого было предостаточно. На следующий день Гастон упал с велосипеда в вонючую лужу, и теперь уже Бонапарт весело потирал руки.

Когда ограбили виллу сотрудника нашего торгпредства, бенинцы посоветовали ему обратиться к колдуну. От отчаяния тот согласился и через два дня с изумлением обнаружил пропавшее имущество у себя в саду. Авторитет-колдун объявил по округе, что похищенные вещи заколдованы и лишь немедленный их возврат спасет вора от страшной кары.

Советские атеисты, работавшие в Бенине, потянулись к колдунам, требуя чуда. В основном хотели разбогатеть. Бенинцы не сомневаются, что успех человека в любой области связан с его умением колдовать. А уж в финансовой, как говорится, не ходи к гадалке. Там также убеждены, что богач – всегда колдун, как у нас уверены, что олигарх – всегда жулик.

Некоторые ходили к колдунам лечиться. Они, конечно, не рисковали принимать внутрь толченые лягушачьи бородавки или порошки из костей крокодила, но заговорами и заклинаниями пользовались с удовольствием. Звучали они устрашающе. «Миром правят мертвые, – постоянно повторяет колдун. – Мертвые, лежащие в могилах, сильнее нас, живых. Так пусть же невидимые мертвые будут вездесущи! Лишь сверхъестественное естественно, и человек на Земле – пленник злых сил. Чтобы направить зло на твоего врага, нужно призвать мертвых предков».

Болезнь, по их убеждению, происходит оттого, что в тело живого человека вселяется мертвец – носитель всяческих пороков. И если его своевременно не выгнать из организма, летальный исход обеспечен. Как происходит выселение мертвеца из тела, мне довелось наблюдать в бенинской деревушке.

Молодой пациент выглядел неважно. Слабый и обмякший, он сидел на табурете перед колдуном, тем не менее два дюжих ассистента крепко держали его за руки. Лекарь взял со стола горящую свечу, что-то пробормотал и неожиданно потушил ее о спину пациента. Последний поежился, почесался и вновь сник. Тогда врач основательно врезал ему бамбуковой палкой по животу, спине и даже ниже. Пациент реагировал вяло.

Озадаченный его состоянием, колдун перемешал мелко порезанный чеснок с солью и перцем, зачерпнул его ложкой и сунул больному в рот. А чтобы тот по темноте своей не выплюнул снадобье, третий ассистент надежно прижал его челюсть руками.

И тут произошло чудо. До сего момента поникший и ко всему равнодушный пациент вдруг взбодрился, задергался и даже попытался бежать. Но три ассистента держали его мертвой хваткой.

И все же волшебное средство возымело успех. Силы больного удесятерились, он взвыл во весь голос, отшвырнул одного ассистента, лягнул другого и выплюнул чеснок с перцем на всех, кто стоял перед ним, включая колдуна.

Отплевавшись и успокоившись, бедняга с отрешенным видом лег на пол и уснул. Ни у кого из присутствующих не оставалось сомнений, что зловредный мертвец выскочил из него как ошпаренный и больной теперь быстро пойдет на поправку.

В ГОСТИ К МЕТЕОМАГУ

Впрочем, колдовство приносило и проблемы. Однажды я заглянул в кабинет бенинского военачальника, чтобы поздравить его с национальным праздником. Тот поблагодарил меня и грустно вздохнул. Свое настроение он объяснил так:

– У нас на праздник обычно едут в родную деревню. А там на тебя тучей набрасывается неимущая родня – требуют подарки. Если ты на высокой должности, мелочью не отделаешься. Обязан поддерживать родственников. А их полдеревни! Кому не дашь – смертельная обида. Проклянут.

– А если не приезжать? – предложил я.

– Еще сильнее обидятся, причем все разом, – махнул рукой офицер. – И сразу колдовать начнут. Потом даже детей на каникулы туда не отправишь.

– И часто приходится так ездить?

– Да почитай, каждый месяц. Помимо национальных праздников то и дело похороны или свадьба. А жалованье у военных скромное…

Начальник умолк, но взгляд его красноречиво вопрошал: «И что мне остается делать?»

От враждебного колдовства в Африке спасаются амулетами в виде особых колец, браслетов, кулонов и ладанок. Поэтому, сажая провинившегося в тюрьму, с него обязательно их снимают, чтобы они не помогли ему бежать. Но амулеты бывают маленькими и незаметными, и их можно надежно укрыть на теле. Поэтому кому-то из арестованных удается сбежать. А после особенно жаркой потасовки, типа войны или госпереворота, тела убитых врагов сжигают, чтобы вместе с ними сгорели и амулеты, способные их воскресить.

Бенинский офицер, с которым я работал, предложил мне однажды поохотиться на буйволов с бронетранспортера, но я отказался и предложил ему съездить на джипе куда-нибудь в глубинку и пообщаться там с настоящим колдуном.

– Нет проблем, – ответил офицер.

Мы приехали в глухую деревню, к обычному сельскому дому, окруженному невысоким глиняным забором. Во дворе на камне сидел обычный старик-африканец, невысокого роста, худой, в коротких свободных штанах и безрукавке из леопардовой шкуры. Голова повязана блеклой тряпкой на манер тюрбана. На ногах – резиновые шлепанцы, старые и грязные. На голой груди – костяные бусы, а на животе – какой-то черепок от горшка – так называемый гри-гри. Прищуренные глаза с темно-желтыми белками внимательно смотрели на визитеров.

Его основная специальность была метеомаг – так я называл тамошних заклинателей дождя. То есть главный по атмосферным осадкам в районе. Мы вручили ему для знакомства бутылку хорошего джина. Колдун вылил его в бутыль, набитую травой, листьями и крупной галькой, и, улыбаясь редкозубым ртом, пояснил, что камешки были извлечены из желудков сомов и крокодилов и обладают чудодейственной силой.

Я бы предпочел, чтобы этот джин остался в бутылке, но колдун тут же разлил его по глиняным стаканчикам. Пришлось выпить. Напиток бил в нос крепче самой ядреной парфюмерии. К счастью, я не ощутил на себе неприятных последствий вроде появления антилопьих рогов или слоновьих ушей и, приободрившись, попросил старика показать, как он вызывает дождь.

Он отвел нас за дом и указал на два глиняных горшка. Один был закрыт дощечкой, на которой лежал увесистый камень. Старик пояснил, что здесь хранится дождь. Второй горшок был открыт, и колдун сообщил, что в нем обычно находится солнце, но сейчас его там нет, поскольку оно висит на небе. Я заглянул в горшок и убедился, что он и вправду пустой.

Колдун уселся перед горшком с дождем и, бормоча заклинания, начал постукивать по нему палочкой. Потом он убрал дощечку, и я увидел, что горшок заполнен водой. Старик сидел перед ним, словно заклинатель змей, уговаривающий кобру высунуться из кувшина. Дождя не было. Не было ни единого облачка, из которого он мог бы пролиться.

Бенинский офицер объяснил задержку тем, что в этот момент, возможно, главный колдун соседней деревни хочет солнца. Иногда между ними вспыхивают перебранки, когда их общинам нужна разная погода. В таких случаях преуспевший метеомаг отмахивается от опозорившегося коллеги и говорит, что родная деревня ему дороже, а остальные пусть выкручиваются как могут.

Так и не дождавшись дождя, мы отправились восвояси. Но стоило нам выехать из деревни, как небо начало затягивать тучами. Налетевший ветер поднял такую тучу песка, что видимость стала нулевой. Мы остановились. Песок проник даже внутрь салона через плотно закрытые двери и окна и теперь хрустел на зубах.

Сразу после песчаной бури грянул ливень, какого я отродясь не видел. Мы боялись, что нашу машину вот-вот унесет потоком. Видимость оставалась нулевой, но теперь уже из-за льющейся с неба воды.

– Перестарался старик! – заметил я.

– Сами виноваты, – ответил бенинец.



ССОРИТЬСЯ СО СТОРОЖЕМ – СЕБЕ ДОРОЖЕ

Однако не все колдуны такие добрые. Все тот же офицер рассказывал мне: «Вчера умер мальчик, и вскрытие показало, что его вены забиты рыбьими костями. А у другого покойника в желудке нашли живых змей».

Это были рассказы, а вот история, которая произошла в Бенине на наших глазах.

Жена советского специалиста, молодая, красивая женщина, всегда была на виду: выступала с речами на посольских мероприятиях, устраивала тематические вечера, броско одевалась, словом, привлекала всеобщее внимание.

И вдруг она заболела. Надо сказать, что советские граждане нередко болели в Бенине, и виной тому были в основном малярия или расстройство кишечника.

Ее же болезнь никто определить не мог. Сначала она просто недомогала, потом слегла и начала медленно увядать. Продолжалось это месяца три. В самолет ее вносили уже на носилках, и выглядела она в тот момент ужасно. Что с ней стало в дальнейшем, мне неизвестно, потому что она была не из Москвы и общих знакомых у нас не оказалось. Но еще до отправки ее муж и близкие подруги рассказали, как все случилось.

На их вилле, как и у всех, был сторож. И однажды у этой женщины произошла с ним размолвка. То ли она не заплатила ему за дополнительную работу, то ли еще что, но сторож очень обиделся. И как-то ночью женщина проснулась у себя в спальне и увидела у своей постели того самого черного сторожа. Он склонился над ней в темноте и шептал что-то неразборчивое.

Она закричала, разбудив спавшего рядом мужа, и сторож выбежал вон. Проникнуть в спальню не составляло труда: двери не запирались, когда кто-то был дома, а многие из них были так изглоданы термитами, что замки просто вываливались. Позднее сторож дал какое-то объяснение своему ночному визиту, но именно с того момента женщина почувствовала себя плохо. И в дальнейшем неизвестная болезнь только прогрессировала.

Все советская колония в Бенине была потрясена этим событием. И никто, включая членов партийного комитета, не усомнился в правдивости рассказа несчастной женщины. С тех пор наши граждане, несмотря на весь свой атеистический задор, старались не ссориться с колдунами.

В стране колдунов

(опубликовано в "Независимой газете")


На закате советской эпохи мне предложили поехать в Африку в качестве военного переводчика. На три года. Страна досталась хорошая – Бенин. Я был наслышан о ней от однокурсников, уехавших туда незадолго до меня: приятный морской климат, экзотические фрукты, комфортабельное жилье на берегу Атлантического океана, изобилие в магазинах, невысокие цены, миролюбивое население и спокойная обстановка. Но, как выяснилось, информация была неполной.

РОДИНА ВУДУ

В «Ленинке», самой большой библиотеке Москвы, я узнал, что место это очень даже непростое. Именно в Бенине зародился знаменитый культ Вуду, перенесенный черными рабами на Гаити и другие острова Карибского бассейна, а затем и на Американский континент.

Чуть раньше мне довелось посмотреть за границей убедительный триллер об этом, и сейчас, сидя в полутемном библиотечном зале, я читал леденящие душу строки о том, как западные исследователи один за другим отправлялись в Дагомею, будущий Бенин, чтобы на месте изучить таинственный и грозный Вуду и поведать о нем миру. Однако, проведя среди колдунов год или два, они возвращались странно преобразившимися и наотрез отказывались обсуждать то, ради чего, собственно, совершали это долгое, опасное путешествие.

И до конца своих дней ученые ни словом не обмолвились об увиденном и услышанном, а некоторые из них даже сменили профессию. Те же немногие безумцы, осмелившиеся рассказать об обрядах Вуду, погибли таинственной смертью, а одному из них любимая девушка, знакомая ему с детства, прилюдно перегрызла горло.

От всего этого мурашки бежали по телу, но то, что я прочитал дальше, расстроило меня еще больше. «В качестве фетишей вудуисты нередко используют части человеческого тела. Особенно ценятся глаза белого человека, куски сердца, желчный пузырь и волосы».

Это подействовало на меня удручающе, потому как волосами я бы еще мог поделиться, а вот остальным вышеперечисленным не хотелось.

Напрасно знатоки утешали меня, что обычно колдуны добывают подобные фетиши в морге или на кладбище. А вдруг им захочется свежатинки?

В общем, я ехал в самое колдовское место Африки, а может быть, и всей Ойкумены.

ПОВЕЛИТЕЛЬ ДОЖДЯ

По прибытии на место я какое-то время подозрительно присматривался к пожилым бенинцам, которые, по моим представлениям, могли оказаться коварными колдунами-фетишистами. Узнав, однако, что никто из моих соотечественников пока еще не пострадал от них, я успокоился. Но, как выяснилось, рано.

В колдовство там верят все поголовно и говорят о нем как об обычном, привычном деле вроде рыбалки или похода на рынок. Когда советские граждане, все как один – атеисты, высказывали бенинцам свои сомнения, те не обижались, и лишь сочувственно улыбались, глядя на них как на неразумных детей. Они даже не пытались что-то втолковать нашим и лишь давали понять, что белые не знают и никогда не узнают, что такое Африка и что здесь происходит на самом деле.

Каждая сторона оставалась при своем мнении, пока не случилось следующее. В Бенине началась Неделя советского фильма. На мероприятие пригласили министра культуры Бенина, кого-то еще из местного руководства, а также аккредитованных в стране дипломатов и журналистов. Для просмотра арендовали кинотеатр под открытым небом. Видимо, крытый кинозал с кондиционерами показался слишком дорогим.

Но беда была в том, что Неделя советского фильма попала на сезон дождей. Гости съехались, наш посол поднялся на трибуну, и тут разразился тропический ливень. Все попрятались по машинам, с полчаса подождали и под непрекращающимся продолжающимся дождем поехали по домам. А жили все минимум в получасе езды от кинотеатра.

Наше посольство принесло им извинения и пригласило всех на следующий день. Получилось то же самое, с той лишь разницей, что посол в этот раз даже не успел взойти на трибуну. Гости опять разъехались, напрасно потратив два часа на дорогу и ожидание. Организаторы мероприятия чувствовали себя очень неудобно, испортив приглашенным два вечера подряд.

И тут бенинцы, в лице министра культуры и его заместителей, предлагают нашим:

– А что вы мучаетесь?! Обратитесь к колдуну. Он в нужное время остановит дождь, и нет проблем.

Наши, конечно, слышали, что здешние маги якобы вызывают дождь на поля и при необходимости рассеивают тучи, обходясь без тех дорогостоящих средств, которыми пользуются у нас. Слышали, но не верили.

Однако спорить на эту тему с бенинцами было бесполезно, а в данном случае еще и неудобно. Для приличия спросили их:

– А поможет?

Бенинцев это сильно рассмешило.

– Вы как маленькие, ей-богу! – изумлялись они. – Конечно, поможет! Есть у нас надежный, проверенный колдун. Дорого не возьмет.

Наши безнадежно махнули рукой:

– Давайте!

Встретились с «проверенным» метеомагом, сделали заказ на определенные дни и часы, уплатили задаток. На следующий день приглашенные опять съезжаются к кинотеатру. Настроение у всех кислое. Оно и понятно: третий вечер бездарно пропадает. Пасмурно. Посол поднимается на трибуну, бросает тоскливый взгляд на сгущающиеся тучи и начинает речь.

К удивлению присутствующих, он произносит ее полностью, после чего пускают фильм. Он также идет до конца, и с неба при этом не падает ни капли. Все страшно довольны, и не столько фильмом, сколько отсутствием дождя. Не успели приглашенные рассесться по машинам, как грянул сильнейший ливень. Похоже, стараниями колдуна на небесах скопилось слишком много воды, и теперь она свободно выливалась на опустевший кинотеатр и отъезжающие авто.

Но теперь это только радовало. Открытие мероприятия состоялось! Организаторы были в восторге от такой точности. Бенинцы же реагировали спокойно, как на детский фокус.

– Видите? – усмехнулись они. – И завтра все будет в порядке. Не переживайте.

Они оказались правы. На следующий день все прошло точно так же: только гости посмотрели фильм и разошлись по машинам, полил дождь. И так продолжалось всю неделю.

Сотрудники нашего посольства в Бенине запомнили это чудо на всю жизнь. Колдуна щедро одарили сверх обещанного вознаграждения. А вот главного организатора потом наказали. Он опрометчиво включил эти расходы в отчет, который выглядел примерно так: на аренду кинотеатра – столько-то, на охрану – столько-то, на хорошую погоду – столько-то.

Из Москвы его спросили: «На хорошую погоду – это на ветер, что ли?» А когда он все честно объяснил, беднягу чуть было не поперли из КПСС, обвинив в мракобесии и растранжиривании государственных средств. И потом долго еще мурыжили на партсобраниях.

Разговоры об удивительной кинонеделе долго не стихали в посольстве, пока не произошли другие события, связанные с африканскими колдунами.

НЕ ПЕЙТЕ С КОЛДУНАМИ

В Бенин прилетел мой приятель, работавший бортпереводчиком на Ан-26, принадлежавшем президенту одной из африканских стран. Экипаж был советский. Хозяин воздушного судна тем рейсом не летел, и самолет приземлился на маленьком военном аэродроме. Вскоре туда подъехал и я. Местная сторона предоставила экипажу сопровождающего – бенинского лейтенанта, который, по законам гостеприимства, преподнес гостям калебас прекрасной пальмовой водки.

Летуны извлекли на свет отечественную тушенку, сухую копченую колбасу и бесценный в африканских условиях деликатес – российский черный хлеб. Ужинать сели у костра, рядом со взлетной полосой, расстелив на траве плащ-палатки. Стемнело. Трапеза на свежем воздухе под стрекотание и писки невидимой живности проходила мирно, пока из близлежащих зарослей вдруг не вылез тощий, полуголый старик.

Его седая, в мелких кудряшках голова покачивалась на тонкой, жилистой шее. Морщинистое тело было сплошь увешано кулонами и бусами из слоновой кости и минералов. На руках и ногах болтались кожаные и металлические браслеты. С бедер свисало подобие полупрозрачной юбки из длинных иголок дикобраза.

Бенинский лейтенант поприветствовал пришельца на языке фон и представил его нам:

– Наш здешний колдун.

Члены экипажа не так давно прибыли в Африку, а потому обрадовались такой экзотике. Они весело переглянулись, заулыбались, а командир тут же пригласил гостя к костру:

– Ну что? Пусть присоединяется! Колдуны как, водку-то пьют?

– Пьют, – кивнул сопровождающий.

Старик подсел к костру и равнодушно оглядел присутствующих. Мой приятель налил в стаканчик водки, взял с салфетки бутерброд с колбасой и протянул угощение колдуну. Тот влил напиток в беззубый рот, откусил кусочек хлеба и принялся медленно жевать, уставив неподвижные глаза на костер. Ужин продолжался. На колдуна почти не обращали внимания. Он еще выпил и теперь неторопливо доедал бутерброд, не говоря ни слова и ни на кого не глядя.

Но настал момент, когда компания исчерпала свои темы и вспомнила о необычном госте. Всем захотелось расшевелить его и вызвать на разговор.

– А че он может, этот колдун? – насмешливо произнес штурман. – Пусть че-нибудь покажет!

– Все может, – спокойно ответил сопровождающий. – В зверя, например, превратится, если захочет.

Все засмеялись.

– В зверя и я могу, если разозлить, – хмыкнул командир.

– Может будущее предсказать, – продолжал лейтенант.

– Во! Пусть мне предскажет! – обрадовался мой приятель.

Колдун взял его руку, помял ее, заглянул ему в глаза и что-то пробормотал. Сопровождающий перевел:

– Ты сломаешь себе ногу.

– Ты так не шути, дядя! – ответил по-русски приятель, сердито глядя на старика. – Накаркаешь еще!

– Да ниче он не может! – махнул рукой штурман. – Языком только молоть!

Сопровождающий сказал несколько слов колдуну. Старик возбужденно ответил. Глаза его загорелись. Он ткнул пальцем в пистолет на боку у командира, и что-то выкрикнул.

– Вы не сможете убить его из вашего пистолета, – перевел лейтенант.

Мы лениво рассмеялись.

– Пусть пойдет на рынок, купит себе гуся и рассказывает это ему, – посоветовал мой приятель, увлеченно выскребывая из банки тушенку.

Сопровождающий перевел. Колдун вскочил с земли и, ударив себя кулаком в грудь, начал что-то крикливо требовать.

– Он предлагает вам попробовать, – сообщил лейтенант.

– Нашел идиотов! – отозвался командир.

– Ну, тогда я выстрелю, – предложил лейтенант, доставая из своей кобуры пистолет.

Все уставились на него, пытаясь понять, шутит он или нет. Лейтенант улыбался, глядя на наши испуганные лица.

– Они нажрались оба! – воскликнул борттехник. – Надо у него «пушку» забрать. – И он протянул руку к сопровождающему: – Дай пистолет посмотреть!

Но тот помотал головой и сказал:

– Не бойтесь, ничего не будет.

– Не будет! – возмутился командир. – Он его сейчас грохнет, а мы крайними будем! Скажут, пережрались и застрелили деда. Пили-то вместе…

Он махнул рукой лейтенанту:

– Хорош, братан! Завязывай!

Но бенинец вдруг посерьезнел, встал и передернул затвор.

– Ничего не будет, – повторил он и сказал что-то старику.

Колдун стоял в героической позе, выпятив слабую грудь и округлив глаза. Потом, как бы спохватившись, выдернул из своей юбки несколько иголок дикобраза и резким движением бросил их на землю, как бы ставя перед собой невидимую преграду. Сопровождающий поднял пистолет.

– Совсем охренели! – заорал мой приятель. – Арэт, камарад!

Все мигом протрезвели и повскакивали с земли. Больше всех волновался командир. Он решительно шагнул к лейтенанту, но тот остановил его властным жестом. Старик тоже закричал что-то и гневно замахал на нас руками. Командир все же двинулся к лейтенанту, но было поздно. Колдун что-то крикнул напоследок, как партизан перед расстрелом, и грянул выстрел.

Мы подскочили, словно марионетки. Затем вперили взоры в старика. Тот стоял неподвижно. Раны на его теле не было, хотя ствол смотрел прямо ему в грудь, а расстояние до него составляло не более трех шагов. Неожиданно сопровождающий выстрелил еще раз. Колдун, целый и невредимый, продолжал стоять, уставив немигающие глаза на стрелявшего.

Лейтенант опустил пистолет и торжествующе взглянул на нас. «Патроны холостые», – подумали мы. Командир взял у него оружие и извлек магазин. В нем еще оставалось несколько самых настоящих, боевых патронов. Вылетевшие  гильзы тоже оказались обычными.

– Ну, дела! – очумело выдохнул штурман.

Минут пять все сидели молча. Пуленепробиваемый колдун тем временем спокойно улегся у костра и тут же уснул. А мы, как завороженные, разглядывали его тело. Потом штурман сказал:

– Давай выпьем за его железное здоровье!

Что это было? Ловкий, хорошо отработанный фокус? Я склонен думать именно так. Правда, мой приятель все же сломал себе ногу, катаясь на горных лыжах по возвращении из Африки. И вообще, отдельные проделки бенинских колдунов выглядели убедительно и даже устрашающе.

© Владимир ДОБРИН


http://nvo.ng.ru/notes/2016-10-14/16_sorcerers.html

Африка

Абиссинский стрелок

(опубликовано в «Независимой газете»)


Паша Иванцов был заметной личностью среди курсантов Военного института иностранных языков. Крепко сбитый, мощный атлет с мужественным лицом и взрывоопасным характером, казалось, не боялся никого и ничего.

Его смелые остроты в адрес отдельных институтских начальников и непопулярных советских политиков, насмешки над «развитым социализмом», при котором тогда жила страна, привлекали к нему всеобщее внимание.

Неукротимый нрав Паши доставлял массу хлопот начальству всех уровней. Перевоспитать Иванцова не удавалось, а исключить из института было немыслимо, поскольку его папа был близко знаком с самыми высокопоставленными людьми страны.

Однажды мой сосед по лестничной площадке сообщил, что меня искал какой-то курсант.
- Как он выглядел? – спросил я.
- Толстый, пьяный и отец у него маршал, - проворчал сосед и добавил: - Нагловатый…

Выпить в увольнении – обычное дело, поэтому особой приметой это служить не могло. Зато всё остальное однозначно указывало на Пашу.

Правда, он был не толстым, а хорошо упитанным, не нагловатым, а по-актёрски раскованным, и отец его был не маршал, а высокопоставленный сотрудник ЦК КПСС с возможностями не меньше маршальских.

О нём не писали в газетах и не говорили по радио и телевизору, но он ежедневно, по-свойски общался с теми, о ком писали и говорили. А поскольку название его должности звучало не очень громко и не очень понятно, Паша придумал ей военный эквивалент.

Он мог быть и обходительным, и приветливым, и заботливым, и внимательным. Однако Иванцов не привык сдерживать порывы своей широкой, свободолюбивой души и творил всё, что ему хотелось в тот или иной момент.

Но обижал лишь тех, кого считал необходимым обидеть, и всегда уважал тех, кто был того достоин, несмотря на разногласия с ними.

Раздражать его, а тем более, злить, было небезопасно. Конечно, в определённый момент он так или иначе предупреждал оппонента о возможных последствиях, но стоило тому пренебречь сигналом или хоть чуть-чуть промедлить, дискуссия кончалась для него плохо.

Уже на первом курсе он заехал в ухо таксисту, требовавшему с него какую-то дополнительную плату. Последний не остался в долгу, и украсил глаз Паши большим фиолетовым фингалом. Прибывшая милиция отправила таксиста в травмпункт и затем в кутузку, а Иванцова – через комендатуру на гауптвахту.

На последующих курсах Паша пересмотрел свои взгляды и изо всех сил старался не драться на людях. Отдушиной для его безудержного темперамента стал институтский театр.

В нём было занято немало способных ребят, но никто из них не играл столь достоверно и убедительно, как Иванцов. Когда он показывал несчастного влюблённого, хотелось плакать от жалости, а когда исполнял роль коварного и безжалостного убийцы, мурашки бежали по телу.

По окончании института Паша улетел в Эфиопию, где у него сразу начались проблемы. Крепкое спиртное, в отличие от СССР, продавалось в Африке буквально на каждом шагу, к тому же, в больших литровых бутылках, радовавших глаз и руку.

Но объёмистая стеклотара и недостаток кислорода в высокогорной Аддис-Абебе приводили к тому, что железный организм Паши начал давать сбои. Он беспомощно падал на улицах эфиопской столицы, и испуганные аборигены везли его в клинику, полагая, что большого белого господина хватил солнечный удар.

Однажды врачи поставили правильный диагноз, сообщили в советское посольство, и Иванцова из клиники перевезли на гауптвахту, где «лечили» несколько суток.

Впоследствии Паша очень гордился фактом, что посидел не только на московской, но и на аддис-абебской гауптвахте. Вряд ли хоть один ещё виияковец мог похвастать подобным!

Однако настал момент, когда начальство решило применить к нему высшую меру наказания, принятую для советских граждан за рубежом: отправку на родину.

Паша призвал на помощь весь свой артистизм, изобразил горячее раскаяние и пообещал исправиться. Вдобавок, как руководитель тамошней художественной самодеятельности, он обязался дать в новогодние праздники такой концерт, какого советская колония в Эфиопии ещё не видела.

Начальство поверило Иванцову, однако его недавнее поведение не могло остаться без последствий. И до праздников его решили выслать из столицы в Эритрею, где шла война с сепаратистами.

Советские военные там не воевали - они находились в Эфиопии в качестве технических специалистов, советников и переводчиков. Но эритрейские повстанцы очень любили брать белых заложников, и поэтому всем прибывающим в страну сразу выдавали пистолет ПМ.

Паше этого показалось мало, и, прибыв в зону боевых действий, он решил вооружиться поосновательнее. На богатом оружейном складе он выбрал самый внушительный пистолет, какой только сумел найти – крупнокалиберный «Люгер», то бишь парабеллум, артиллерийскую модель длиной в тридцать два сантиметра!

- Зачем он тебе? – смеялся кладовщик. – На слонов охотиться? Он почти на километр бьёт! На восемьсот метров! На больших дистанциях кобуру используют как приклад. Это ж пистолет-карабин!

- Si vis pacem, para bellum! – усмехнулся Паша. - Хочешь мира – готовь парабеллум!

Но кладовщик не был силён в латыни и не понял переводческий каламбур. А Иванцов заткнул суперпистолет за пояс и отправился на войну. И эфиопы потом долго ещё вспоминали, как храбро сражался в их рядах «Тылык ПашА», что по-амхарски означает «Большой Паша».

Слушать их было удивительно, поскольку советские военные не участвовали в тамошних боевых действиях, но всё же Иванцов умудрился повоевать и в Эфиопии, по примеру соотечественников, защищавших эту страну от колонизаторов, когда она ещё звалась Абиссинией. И вот как это произошло.

Пашу упекли на крохотный необитаемый островок в Красном море. Выжженный солнцем клочок суши был частью маленького безлюдного архипелага, прозванного эфиопами «Вратами ада».

Природные условия там полностью отвечали названию – голый песок, умопомрачительная жара, отсутствие пресной воды и мириады ядовитых змей. При итальянцах там была каторга. То есть Иванцова решили наказать по-взрослому.

На островке размещалась небольшая база для ремонта военно-морской техники. На ней Паша и трудился вместе с группой советских и эфиопских специалистов.

Жили они непосредственно в доке, то есть по месту работы. Там же проводили свободное время с выпивкой, байками и песнями под гитару. Кому-то удавалось читать книги.

Кубрики были узкие, и Иванцов с трудом протискивался в них. А вскоре, из-за обильной еды и малоподвижного образа жизни, делать это стало ещё сложнее.

Переполненный жизненными соками, он рвался на континент к очаровательным эфиопкам и кубинкам. И Паша нашёл способ добираться до них.

Правда, совсем рядом орудовали эритрейские сепаратисты. И кто-то из них вынашивал планы уничтожить советскую базу на островке или, как минимум, осложнить её обитателям и без того нелёгкое существование. Об одной из таких попыток эфиопские военные особенно любили рассказывать.

Какой-то абориген подрабатывал тем, что доставлял на остров свежие фрукты и овощи, перегружал их из лодки в мотофургончик и вёз на базу.

Сепаратисты решили использовать его транспорт в своих целях: то ли намеревались проникнуть в нём на базу и устроить стрельбу, то ли собирались набить его взрывчаткой, посадить за руль смертника и направить в док.

Несколько диверсантов незаметно пробрались на остров и устроили там засаду. Ранним утром они подкараулили мотофургон с фруктами, направлявшийся в сторону базы.

Убогий, невооружённый водитель не мог оказать им сопротивления, поэтому сепаратисты спокойно вышли с автоматами на дорогу и велели ему остановиться.

Насмерть перепуганный торговец затормозил. Диверсанты обошли фургон и приоткрыли дверцу. Откуда им было знать, что внутри, на ананасах и бананах лежал Паша, возвращавшийся с континента после ночных похождений?

Оглушительные выстрелы и пламя из артиллерийского «Люгера» явились для диверсантов полной неожиданностью. Тот, кто открыл дверцу, отлетел от фургона метра на два: пуля угодила в висевший на его груди автомат.

Второй, раненный в ногу, закувыркался в пыли, но тут же вскочил на четвереньки и стремительно пополз прочь. Остальные брызнули врассыпную и попрятались за барханами.

Торговец дал по газам. Его драндулет сорвался с места, рассыпая по песку бананы и ананасы. Через пару минут они примчались на базу и сообщили о случившемся.

Охранявшие док морпехи поспешили к месту происшествия. Однако сепаратисты к тому моменту успели забрать раненых и покинуть остров. На песке валялся лишь искарёженный автомат.

В тот же день не только на острове, но и в других гарнизонах Эфиопии знали о том, как Тылык ПашА один отбил атаку диверсантов и обратил их в позорное бегство.

Свалившаяся на Иванцова слава пришлась ему по вкусу, и чуть позднее он добровольно поучаствовал в рейде на занятый сепаратистами прибрежный город.

Операция прошла почти бескровно: основные силы противника бежали ещё до подхода правительственных войск, узнав, видимо, что вместе с эфиопами на них идёт знаменитый Тылык ПашА со своим парабеллумом.

После этого местные жители не один год ещё взахлёб рассказывали советским гражданам легенды об Иванцове. А тогда, сразу после событий, эфиопские власти вручили ему награды за доблесть.

Советские начальники не последовали их примеру, поскольку воевать там Паша не имел права и, к тому же, находился на исправлении. Зато его вернули в Аддис-Абебу, чтобы он дал обещанный новогодний концерт.

Своё возвращение с фронта Паша отмечал в одном из баров эфиопской столицы. Встреча с друзьями проходила настолько бурно, что привлекла внимание местных контрразведчиков.

Те заинтересовались, кто это говорит громче всех, то и дело переходя на итальянский. Ведь на этом языке общаются в Сомали, которая давно уже воюет с с Эфиопией.

Агенты не совсем вежливо потребовали от Иванцова предъявить документы. Они не знали, что с Пашей нельзя так обращаться. Тем более, когда он отдыхает. Да и документов у него никаких не было.

Словесная перепалка моментально переросла в потасовку. В ход пошли кулаки и стулья. Персонал бара принял сторону родных спецслужб, однако Иванцов успешно держался один против всех.

Тогда агенты выхватили свои табельные стволы. Перед этим они убедились, что у противника нет на себе оружия, и полагали, что вид пистолетов охладит его пыл. Как они просчитались!

Паша наклонился к стоявшей под столом сумке и извлёк из неё свой ствол. И какой! Артиллерийский «Люгер», длинный, как винтовочный обрез, да ещё превосходящий его калибром!

Аборигены оцепенели. Паша предложил им сложить оружие, но те медлили. Иванцов пальнул вверх, и пистолеты агентов тут же полетели на пол.

После этого Паша велел им поднять руки и встать лицом к стене. Наперегонки, толкая друг друга, агенты выполнили приказ. За ними последовал персонал бара, предательски атаковавший Иванцова сзади.

Увидев, что бармен пытается звонить по телефону, Паша сделал пару выстрелов по бутылкам, стоявшим на витрине за стойкой. Он не раз видел такое в фильмах и был в восторге, что у него получилось ещё эффектнее, ибо разлетелись не только бутылки, но и массивные деревянные полки.

Но кто-то всё же вызвал военную полицию, и через минуту к бару подкатили джипы с солдатами. Видя такой поворот и ощущая себя героем вестерна, Иванцов велел пленникам забаррикадировать дверь мебелью. Даже в такой опасный момент он не удержался от подражания классике! Его актёрский дух был неистребим.

Полицейские не решились атаковать и начали стрелять по окнам. Все, кто был в баре, легли на пол. И тут Паша осознал, что «вестерн» принимает слишком уж лихой оборот и голливудского хэппи энда может не получиться.

Он принялся было гасить пулями потолочные светильники, чтобы легче было смыться в темноте, но ламп оказалось слишком много, больше, чем патронов в его парабеллуме.

Тогда Паша кинулся наверх по лестнице, выбрался на крышу, перемахнул на соседнее здание, спрыгнул вниз и растворился в ночном мраке. Всё, как в крутом боевике!

Полицейские сразу же выяснили, с кем им довелось столкнуться и, придя в себя, помчались в советское посольство. Дело пахло международным скандалом.

Во избежание его, посол пообещал местным властям строго наказать дебошира, а чтобы Пашу не упекли в местный зиндан, приказал нашим людям отправить его на родину ближайшим рейсом.

Самолёт вылетал в Москву утром, однако к тому времени Иванцова не нашли ни у себя дома, ни где-либо в городе. И вместо него в Москву полетели лишь его вещи.

Сам Паша появился к обеду и убыл в Москву вечером. На прощание посол лично поблагодарил его за «праздничный концерт».

Заключительным аккордом его выступления стало обнаружение у него на таможне в Москве того самого парабеллума. Паша объяснил, что улетал в спешке и просто забыл его выложить. Хотя не заметить такую «пушку» в сумке было сложно. Видимо, он просто хотел оставить себе память об Африке.

Уголовное дело ему клеить не стали, учитывая его подвиги, награды, ну и всесильного папу, конечно, но на несколько лет всё же законопатили переводчиком в самый отдалённый учебный центр.

© Владимир ДОБРИН

http://nvo.ng.ru/notes/2016-09-09/16_strelok.html

Африка

Секретный груз

(опубликовано в "Независимой газете")


В восьмидесятые годы мой приятель летал бортпереводчиком на «Ан-26», принадлежавшем президенту одной из стран Чёрной Африки. Экипаж был советским. Ребята мотались по всему африканскому континенту и иногда даже летали в Москву, что позволяло им пополнить запас родимого провианта: чёрного хлеба, селёдки, сухой колбасы, воблы, кильки пряного посола, русской горчицы и чего-то ещё по мелочи.

Владелец использовал транспортный самолёт интенсивно и строго по назначению: перебрасывал из страны в страну самые разнообразные грузы: продукты питания, оружие, боеприпасы, саженцы какао, стройматериалы, животных и прочее, и прочее. В общем, работа у экипажа была нелёгкая, иногда опасная, но интересная.

Как-то в очередной раз залетели в Россию, на аэродром «Чкаловский», где самолёт должен был пройти регламентные работы. Приятель мой тут же рванул в Москву навещать друзей и подруг, тех, кого успеет, потому что в распоряжении было всего три дня, в течение которых ещё нужно было закупить вышеуказанные продукты.

И вот по истечении этого времени, измочаленный, невыспавшийся, перегруженный впечатлениями и тяжеленными сумками, он прибывает на «Чкаловский». Самолёт готов к вылету, весь экипаж на месте. Но командир кого-то ждёт, нетерпеливо поглядывая на часы. Кого именно, не говорит и только хмурится.

Через какое-то время к самолёту подлетает новенький «уаз-буханка». Из него выскакивает молодой, стройный полковник в шинели и фуражке. Он торопливо подходит к командиру экипажа, показывает ему какие-то бумаги и что-то горячо объясняет. Командир угрюмо слушает, заглядывает в бумаги, задаёт вопрос, выслушивает ответ, возражает, но в итоге всё же кивает.

Полковник поворачивается к «уазику» и машет рукой. Из него проворно выпрыгивают два солдатика, открывают задние двери машины и вытаскивают на свет большой, длинный ящик, похожий на гроб. За ним ещё один, точно такой же. Под наблюдением командира оба ящика загружают в самолёт, после чего «уазик» резво уезжает.

Экипаж поднимается на борт. Второй пилот спрашивает, что в ящиках. Командир недовольно бурчит: «Посылка тамошнему начальству. Суют в последний момент хрен знает что…»

Взлетели. Курс - Африка. Всё как обычно. По дороге получают приказ лететь в страну, до которой путь протяжённее, чем предусматривалось. На всякий случай нужна дозаправка. На маршруте, в Сахаре, есть аэродром. Связались, договорились и прямиком туда.

Садятся на аэродром, затерянный среди сахарских дюн и скал. Командир и бортмеханик выходят из самолёта. Подъезжает заправщик и начинает заливать горючку. На маленьком джипе подкатывают арабы-офицеры. Говорят по-русски - потому как у нас учились. Здороваются, пожимают руки и тут же требуют пустить их в самолёт «для таможенного досмотра».

Причина понятна: их страна покупает у нас оружие, и им интересно узнать, какое вооружение СССР впаривает другим странам. Если оно окажется лучше, они будут требовать такое же себе. Командир отвечает им, что никакого груза нет.

Арабы хотят убедиться в этом воочию и требуют пустить их в самолёт. Командир отказывает. Он говорит, что посадка транзитная, и они не обязаны проходит таможенный досмотр. Это логично, но арабы не отступаются. Они видят, что командир нервничает, и понимают, что это неспроста.

Заправка тем временем заканчивается, и бортмеханик докладывает, что самолёт готов к вылету. Но вылет не разрешают. Арабские офицеры заявляют, что не выпустят самолёт, пока не осмотрят его. Командир не соглашается.

Арабы спешно уезжают, а командир и бортмеханик забираются в самолёт и закрывают за собой дверь. Хотели уже запускать двигатели, как вдруг на взлётку выезжают несколько джипов. Из них высыпаются солдаты с автоматами и окружают самолёт. Командир экипажа мрачнеет.

- А чего ты их не пустишь? – спрашивает его бортмеханик. - Пусть смотрят. У нас же ничего нет.
- А ящики эти долбанные? - нервно реагирует командир.
- А что в них?
- Как раз то, что они ищут – оружие.

Бортмеханик делает большие глаза:
- Какое оружие?
- Какие-то новые автоматы, - нехотя отвечает командир. - Для личной охраны президента. Рекламная партия.
- А почему не оформили как положено? – удивляется штурман.

Командир с досадой машет рукой:
- То же я у полковника сегодня спросил. Говорит, времени не было. Это же долгая процедура, а им как всегда срочно надо. Всё равно, говорит, вас нигде не досматривают. Как накаркал!
- Ну и пусть теперь расхлёбывают, - пожимает плечами борт-оператор. – Мы тут ни при чём.

Командир молчит, сдвинув брови, потом решительно отвечает:
- Нет, нельзя их на борт пускать. Международный скандал может получиться. Провоз оружия через чужую территорию, без разрешения, да ещё непонятно для кого! Нас же потом во всём обвинят!

Это была его первая загранкомандировка, и он всего боялся.
- И что теперь будем делать? – спрашивает борт-оператор.
Арабы тем временем поставили один из джипов на взлётку, а офицеры прокричали, что будут брать самолёт штурмом.

И в самом деле, солдаты начинают подступать со всех сторон к «Ан-26». Командир экипажа затравленно оглядывается по сторонам, но тут же свирипеет.
- Жора! – кричит он бортмеханику. - А ну-ка достань «балалайку»! Покажи русский характер!

Здоровенный Жора вынимает из-под сидушки АКМ, высовывается с ним через верхний люк и хрипло орёт:
- А ну все назад! Не доводи до греха!
Солдаты тут же отступают и залегают с обеих сторон от полосы.

Жора продолжает ругаться и размахивать автоматом. Так разошёлся, что пришлось его за ноги втаскивать обратно, чтобы не случилось чего. Потом понесло и командира. Он достал из сумки гранату и показал её арабам.
- Если пойдёте на штурм, - предупредил он, - взорвём на хрен самолёт вместе с вами!


Выглядел он при этом настолько убедительно, что кто-то из экипажа, включая моего приятеля, струхнули не на шутку.
- Взрываться из-за этих грёбаных ящиков! – заволновались они. – Да пошли они на хер!
Командир успокоил их, сказав, что граната учебная и что надо попугать арабов.

Это удалось. Начались переговоры. В итоге договорились, что бортмеханик Жора, с автоматом и гранатой, остаётся в самолёте, а остальные - командир, правый пилот, штурман, борт-оператор и переводчик - переходят в административное здание.


Заперли их в какой-то комнатухе с железной дверью и решётками на окнах. Тюрьма ни дать, ни взять. Через какое-то время начали допрашивать. Местные пинкертоны, в форменных плащах, несмотря на жару, и в плетёнках на босу ногу, спрашивают у них анкетные данные и какой груз находится в самолёте.

Никто не колется. Сообщают только анкетные данные и требуют советского консула. Те в ответ грозят военно-полевым судом и, как минимум, тюрьмой. После допроса члены экипажа сидят в своей кутузке, режутся в преферанс и опустошают мерзавчики с водкой и коньяком, рассованные по многочисленным карманам комбинезонов. Закусывают хлебом и плавленными сырками, принесёнными арабами вместо обеда.

Видят в окошко, как Жора высовывается из форточки кабины и сурово требует еды. Затем спускает на верёвке корзину, и арабы в неё что-то накладывают. Остальным тоже захотелось расширить рацион, и они обратились к охране. Те сказали, что на пять лишних ртов у них еды не предусмотрено, и предложили купить что-то самим.

Приятель мой собрал со всех деньги и в сопровождении двух солдат с автоматами отправился за провиантом. Пока шли, стемнело, и сразу похолодало, как всегда бывает в пустыне в зимнее время.

Приходят в селение. У обочины старый феллах жарит что-то на металлической решётке. Слышится его старческий скрипучий голос:
- Хобс! Хобс!
По-арабски - «хлеб».

Подходят и видят на прилавке стопки горячих лепёшек. Пахнут вкусно. «Стопочка хобсов под стопочку водки – будет неплохо», - подумал приятель и купил у старика все лепёшки. В лавке набрал мясных и овощных консервов, баночного пива и притащил всё это пленённому экипажу.

Горячие хобсы пришлись всем по вкусу. И тут приятель увидел, что из лепёшки, которую он с аппетитом уминал, торчит крыло насекомого, довольно большое. Разломив хобс, он с отвращением и даже ужасом увидел здоровенного африканского таракана. Зажаренного.

Приятель хотел сообщить товарищам о находке, но передумал, увидев, что они уже съели свои лепёшки и вряд ли поблагодарят его за информацию.
- Вкусно! - похвалил командир, проглатывая последний кусок хобса. - Завтра ещё купим.
- Если будут, - осторожно ответил приятель.

Вторую свою лепёшку он уже не надкусывал, а предварительно разломил её, причём так, чтобы никто не видел. И правильно сделал, потому что в ней обнаружилась ночная бабочка, большая, толстая и некрасивая.

Конечно же, насекомые не являлись компонентами местного кушанья. Просто, стряпая свои лепёшки в темноте, старик запекал в них всю зазевавшуюся живность.

На следующий день, ближе к обеду, убрали охрану от дверей кутузки и от самолёта. Оставили только джип с водителем на полосе. Оказалось, это результат беседы с советским консулом, который, по словам арабов, обещал прибыть туда этим вечером.

- Но без досмотра самолёт всё равно не выпустим, - твердят арабы. – Так мы договорились.
- Да ради Бога! – отвечает командир. - С консулом досматривайте, сколько угодно. А сейчас пустите нас в самолёт, чтобы мы могли подготовить его к вылету и сразу после досмотра покинуть ваш гостеприимный аэродром.

Арабы соглашаются. Поднявшись на борт, командир проводит совещание. Он предлагает экипажу взлетать через час-полтора, во время послеобеденной сиесты.
- Водила в джипе постоянно спит, а после обеда стопудово будет дрыхнуть. Остальные тоже, включая офицеров.

- А оно нам надо? - с сомнением отозвался второй пилот.
- Оно нам очень желательно, - ответил командир. – Эти поганые ящики могут всех подставить - и консула, и посла. Международный резонанс может случиться. И мы же потом крайними окажемся, что сели на дозаправку здесь, а не в более надёжном месте.

Это звучало убедительно, но на душе у всех было неспокойно.
- А если они стрелять начнут? – предположил штурман.
- Да вряд ли, - неуверенно произнёс командир. - Всё-таки, дружественная страна…

Больше возражений не прозвучало, хотя у моего приятеля они точно были. Начали обсуждать детали операции. Когда закончили, подошло время обеда. Командир запустил двигатели, якобы для проверки. Все, кроме него, вышли из самолёта и расположились неподалёку под тентом.

Водила, сидевший в джипе на полосе, поплёлся в столовую. Его сменил солдат с автоматом. Командир тем временем пробовал различные режимы работы двигателя. Через полчаса вернулся водитель. Он отпустил солдата, уселся поудобнее за руль и тут же уронил голову на грудь. Дневной сон в Африке – святой дело, а после обеда – особенно.

Несмотря на шум двигателей, водила вскоре отключился, что стало ясно по его полной неподвижности и безвольно отвисшей челюсти. Сидевший под тентом экипаж побросал сигареты в урну и приготовился к рывку. Второй пилот сделал знак командиру, смотревшему на них из кабины. Тот кивнул.

Жора, самый здоровый в экипаже, встаёт, оглядывается и неспешной походкой направляется к джипу. Подойдя, он убеждается, что водитель крепко спит, а рычаг передач стоит на нейтралке. Жора осторожно вынимает ключ из замка зажигания и кладёт его на капот, затем тихонечко толкает машину сзади, и та отъезжает к краю влётной полосы. Водила продолжает спать.

В этот момент сидевший под тентом экипаж дружно срывается с места и мчится к самолёту. Туда же бежит и Жора. Обороты самолётных двигателей доходят до максимума. Но шасси пока на тормозах - предвзлётная готовность.

И тут водитель джипа просыпается. Если спокойная работа двигателей его убаюкивала, то взлётный режим его разбудил. Он выскакивает из машины и со всех ног бежит к зданию. Оттуда выскакивают солдаты с автоматами и спешат к самолёту. Экипаж в это время вбегает по откидной рампе в грузовой отсек, самолёт трогается и быстро набирает скорость.

Отставшие солдаты орут и стреляют в воздух. На полосу выезжает джип, в котором сидят несколько бойцов. Он устремляется в погоню за самолётом, видимо, намереваясь обогнать его заставить остановиться.

Однако, по незнанию попадает под реактивную струю, исходящую от дополнительного правого двигателя. С голов солдат слетают кепки, а водитель от неожиданности закладывает такой крутой вираж, что машина едва не опрокидывается. Погоня прекращена. Ещё несколько секунд, и «Ан-26» с рёвом взмывает в воздух.

Инцидент не получил ни малейшего резонанса. Ни одно официальное лицо ни с кем из экипажа об этом не беседовало. Как будто ничего не было. Видимо, разобрались наверху и решили не поднимать ненужного шума. В общем, все остались при своих.


©  Владимир ДОБРИН

http://nvo.ng.ru/notes/2016-08-19/16_gruz.html

В граде Абаде (повесть)

В стольном граде Абаде

(опубликовано в журнале "Воин России" за декабрь 2016 г.)


Не ищите этот город на карте или глобусе. Так обозначена здесь столица некоей среднеазиатской республики, входившей в состав СССР.

Если отвлечься от природных ландшафтов и других непреходящих деталей, наша родина кажется мне в воспоминаниях другой планетой, мало чем похожей на ту, по которой мы ходим теперь.

Тогда у нас не было персональных компьютеров, смартфонов и даже простых мобильников, не было Интернета, Скайпа и Вайбера, не было изобилия в магазинах и загрантуров по всему миру, не было возможности смотреть любые фильмы и читать любые книги, свободно высказываться на весь мир и слышать со всех концов света высказывания других. Много чего не было.

Но что удивительно, по земле тогда ходили точно такие же люди, среди которых были добрые и злые, жадные и щедрые, весёлые и угрюмые. Они имели другие профессии, занимали другое положение в обществе, по-другому выглядели и иначе вели себя, но были они абсолютно те же, что и сейчас.

И тысячу лет назад люди были те же, если верить литературе и историческим документам. И наверное, ещё долго будут оставаться такими же. Но интересно наблюдать их в разные времена.

           *


1

Распределение

Максим Стенин отправился в Абад сразу после окончания Военного института Министерства обороны, бывшего ВИИЯ - Военного института иностранных языков.

Многие называли его «институтом военных переводчиков», но столь несуразное название почти не отражало его сути.

Выпускники этого вуза получали диплом переводчика или спецпропагандиста, но очень часто попадали потом в разведку, журналистику, политику и даже на такую работу, о которой во время учёбы и думать не могли.

Происходило это в огромной стране под названием СССР, в эпоху «развитого социализма», за несколько лет до краха как социализма, так и СССР.

В то достославное время в Абаде располагался крупный учебный центр по подготовке лётно-технического состава армий дружественных государств.

Здесь обучались кубинцы, перуанцы, вьетнамцы, афганцы, восточные немцы, чехи, словаки, поляки, болгары. Но больше всего было арабов и темнокожих африканцев.

Максим учился на западном факультете и в Абад ехал переводчиком французского языка. Вторым языком у него был испанский, но виияковцы чаще работали c первым.

Количество слушателей в учебном центре исчислялось сотнями, число переводчиков – десятками. Последние подразделялись на тех, кто осел в Абаде надолго, и тех, у кого был шанс уехать оттуда через два-три года и больше не возвращаться.

Большую часть виияковцев услали туда за провинности. От тяжести проступка зависел и срок «ссылки».

За многократные шалости или один тяжёлый проступок можно было застрять в подобных местах на несколько лет. За единичную мелочь, вроде выпивки или самоволки в институте, срок ограничивался двумя годами.

Если в течение этого времени человек не попадался на чём-либо «аморальном», его отправляли в длительную загранкомандировку, после которой у него была возможность зацепиться в местечке получше, в том числе в Москве. Но каждый новый залёт продлял наказание минимум на год.

Максим угодил в Абад не за политику, не за фарцу, не за дисциплину и даже не за развод, поскольку к тому времени не успел ещё жениться. Он и сам не знал, за что туда поехал, вместо того, чтобы убыть за границу вместе с подавляющим большинством однокурсников. Ведь он закончил институт успешнее, чем многие из них. Вдобавок, на заграничной стажировке он проявил себя наилучшим образом.

Максим догадывался, что виной всему - его сложные отношения с подругой, точнее, с её мамашей. Возможно ли такое? Возможно, если девушка учится в Военном институте Министерства обороны СССР.

Родители таких «курсисток», как правило, люди с возможностями. У этой папа был генералом ГРУ, а мама, соответственно, генеральшей.

Дружили они с Максимом не один год, а ближе к выпуску начали ссориться. Причин было много: взаимные глупости, легко и незаметно совершаемые в юности, взаимная ревность, какие-то слова и даже целые фразы, какие-то действия - и вот уже соединять судьбы как-то боязно.

А тут и выпуск подоспел. Интересно, что с её папой у Максима были прекрасные отношения, а вот мама её как с цепи сорвалась. Хотя держалась интеллигентно, когда намекала Максиму на будущие неприятности.

Сама-то она была домохозяйкой с высшим образованием, то есть на высокой должности не состояла, но то ли она воздействовала на мужа, то ли смогла убедить его друзей (через их жён это несложно), и вот Максима упекли на время подальше от Москвы, «чтобы знал».

Была и вторая возможная причина. В институте Максим приятельствовал с сыном генерала КГБ, часто бывал у них дома и на даче, регулярно общался с самим генералом и с некоторых пор, ближе к окончанию института, начал замечать за собой наружное наблюдение.

Он мог подумать, что это его фантазии, если бы не происходили с ним и другие необъяснимые вещи, вроде аккуратных проверок одежды, висевшей в шкафу или на вешалке, виртуозного вскрытия кейсов и чемоданов, запертых на кодовые замки.

При этом, лежавшие в них деньги и ценные вещи удивительным образом оставались на месте. Поступали странные вопросы от странных людей, происходили непонятные встречи…

Может, его распределение в Абад – продолжение всех этих непоняток? Не исключено. В его положении можно легко и быстро поиметь кучу неприятностей, совершенно не догадываясь о причинах. Ладно, посмотрим, что будет дальше. А пока придётся ехать в Абад.

           *


В дороге

Август, как известно, месяц отпусков, поэтому билет на самолёт взять не удалось. Пришлось добираться до Абада поездом, трое суток, изнывая от жары, неподвижности и неприятных запахов самого разного происхождения.

Кондиционер в купе натужно тарахтел, но результатов не давал. Поэтому на вторые сутки пришлось открыть окно и освежаться горячим воздухом, перемешанным с пылью и выхлопами тепловоза.

Утром следующего дня пересекли Волгу. Дальнейший путь оказался особенно мучительным. Теперь поезд нёсся по раскалённой казахской степи. Температура в вагоне неуклонно повышалась. Не спасали даже открытые окна.

Размякшие и отупевшие от жары пассажиры сидели молча, с влажными, страдальческими лицами. Если в первый день пути они постоянно что-то жевали, то сейчас лишь пялились в окно, утирали со лба пот и тяжко вздыхали.

Изнывал и Стенин. Одежда противно липла к телу, но менять её не было ни малейшего смысла, не приняв перед этим душ. А последнего в поезде как раз не было.

Горло горело. Припасённая вода закончилась. Вагон-ресторан открывался только во время остановок, и работа его заключалась в том, чтобы выгрузить одни мешки и загрузить на их место другие.

Безалкогольные напитки и пиво у них закончились через час после отбытия из Москвы, а пополнять их запас никто не пытался.

Станционные буфеты, словно сговорившись, были закрыты, а некоторые даже заколочены. И раскалённый солнцем поезд катил всё дальше и дальше на юго-восток.

Началась пустыня. За окнами поплыли просторы, столь же необъятные, сколь и унылые, наводившие на мысли о крае света или о его конце.

Лишь изредка мелькал островок чахлой растительности, убогий домишко да сонный стрелочник со скрученным флажком в руке. А неподалёку – верблюд, самый надёжный здешний транспорт.

Тоскливая панорама тянулась с утра до вечера и уже начинала раздражать.
- Столько земли зазря пропадает! - переживал у окна старик.
- А что делать? – беспечно отозвался молодой. – Воды-то нет…
- У нас и в посёлке не всегда вода бывает, - проворчала женщина.
- Тут как-то японцы проезжали, - продолжал старик. – Жаловались: «Нам бы столько земли! Колодцы бы нарыли, каналы!»
- Пусть приезжают, осваивают, - хмыкнул молодой. – А у нас и на нормальную землю рук не хватает.

Неожиданно вдали, посреди голых песков появился сказочный дворец. Он был похож на видение, на галлюцинацию, на мираж в раскалённой пустыне.
- Что это? – изумился Максим.
- Гробница, - спокойно пояснил старик.

Это был очаровательный мавзолей, с куполами, башенками и ажурными стенами. И он оказался не один. Не раз ещё на горизонте, словно по волшебству, возникали подобные сооружения. Это была другая страна, другая цивилизация.

– Для умерших родственников строят, - пояснил старик и вздохнул: - А сами в развалюхах живут…

Вот опять какая-то станция. В витрине облезлого киоска Стенин углядел бутылки и поспешил к ним сломя голову. Но это оказался уксус. Он занимал все полки, и ничего другого там не было.

До следующего полустанка тащились ещё час. Здесь, помимо уксуса, оказался ещё и кумыс, в таких же пол-литровых бутылках.

В детстве Максиму доводилось читать казахские сказки, из которых он знал, что кумыс – «вкусный, освежающий напиток», а потому радости его не было предела.

Больше шести бутылок он унести не смог. Однако хватило ему одного глотка. Купленный кумыс походил по вкусу на густой, перекисший кефир. Либо он перестоял на солнце, либо это просто был не его напиток.

Позднее Стенин узнал, как Михаил Светлов тоже отведал однажды станционного кумыса, после чего сказал: «Это надо закусывать вожжами».

Все шесть бутылок Стенин отнёс проводнику, который остался очень доволен подарком. Выпил он их сам или запарил кому-то из пассажиров, неизвестно, но с того момента и до конца пути он мило улыбался Максиму и предлагал ему чая. Но тот по-прежнему мечтал о чём-то прохладительном.

Сойдя на одной из станций, он не поверил своим глазам: прямо перед ним, за грязным стеклом киоска, выстроились бутылки с жигулёвским пивом! Это зрелище поразило Максима больше, чем мавзолеи в пустыне.

Он купил десять бутылок. На четыре бутылки больше, чем кумыса! Что вполне объяснимо. И это был максимум, уместившийся в его руках и карманах. (Большие пакеты в торговых точках в то время не полагались.)


Бутылки были горячие, как свежеиспечённые булки. Пиво с подогревом хорошо идёт при минусовой температуре, а сейчас его хотелось охладить. Но как это сделать? Холодильники вагона-ресторана были недоступны, а других в поезде не было.

Однако нужда – мать всякой выдумки. Призвав на помощь смекалку и полученное в школе образование, Максим взял простыню, намочил её водой из-под крана и обернул ею бутылки так, чтобы каждая из них максимально соприкасалась с влажной тканью.

После чего положил их на верхнюю полку под врывавшийся в окно воздух. Он хотя и был горячим, простыня сразу стала холодной.

Раза три её пришлось окроплять водой, прежде чем пиво достигло питейной температуры. Несмотря на то, что на вкус оно оказалось далеко не такое, как в Москве, Максим получил от него больше удовольствия, чем где бы то ни было.

                      *


Приехали

На исходе третьего дня пути поезд прибыл в Абад. Было уже темно. У краснокирпичного здания вокзала стоял военный патруль – два солдата и немолодой майор. Узнав у последнего адрес офицерской гостиницы, Максим взял такси и через пять минут оказался на месте.

Там он увидел обычное КПП с номером воинской части над дверьми. Перед ним, на постаменте, истребитель МиГ-21, насаженный соплом на швеллер, словно мученик на кол.

За решётчатыми воротами - четырёхэтажное здание с широким, многоступенчатым крыльцом – штаб того самого учебного центра.

На КПП Максим выяснил, где гостиница, прошёл на территорию части, обогнул здание, проследовал мимо плаца и очутился перед длинным одноэтажным строением.

На входе, в небольшой комнатёнке, дремала пожилая консьержка. Вокруг неё, на высоких стеллажах, громоздились десятки чемоданов. Это была камера хранения и ресэпшн одновременно.

Гостиница оказалась не лучшей в своём роде. По коридору бродили лейтенанты и капитаны. Рубашки их были расстёгнуты, галстуки болтались на заколке. По поведению и разговорам – переводчики. Кто-то был навеселе. Из комнат доносились громкие голоса, смех и музыка.

Максима определили в четырёхместный номер, сказав, что пока там никто не живёт, но этой ночью должны вселиться.

Комната действительно оказалась пустой. Кровати были аккуратно застелены чистым бельём. Это радовало. Посередине стоял стол, на нём - графин с водой, стаканы.

Выбрав место, Максим извлёк из чемодана туалетные принадлежности, переоделся в спортивный костюм и отправился в душ. Попутно сдал багаж консьержке.

Приняв долгожданный душ, Максим с наслаждением завалился в постель, и ни развесёлые голоса, ни музыка не помешали ему провалиться в глубокий сон.

                   *

Проснулся он от отвратительного дребезжания будильника. Было уже светло. На трёх соседних кроватях кто-то лежал. Один из них тут же приподнялся и лёгким ударом кулака отключил будильник. Затем уселся на койке, взял с тумбочки папиросы и закурил. Клубы вонючего дыма поползли по комнате.

Поднялся второй. Этот сразу схватил со стола графин с водой и запрокинул его над раскрытым ртом. Третий, оставаясь в постели, принялся нараспев материться по поводу необходимости идти на службу. Не зная русского языка, можно было подумать, что он творит утреннюю молитву.

Похоже, никто из них не был переводчиком, и Максим лишь пожелал им доброго утра.

Совершив необходимые процедуры, он вместе с многочисленными коллегами покинул территорию части. Погода стояла солнечная, но жары не было: сказывалось утро и близость гор.

Они высились на полнеба и казались гигантскими декорациями, воздвигнутыми совсем недалеко за домами. В реальности же до них было километров пятнадцать, а до их восхитительных снежных вершин – все тридцать.

Город неожиданно понравился Максиму - зелёный, по-тогдашнему современный и ухоженный. Дома были облицованы жёлтым кирпичом, их первые этажи сверкали стёклами витрин. Почта, переговорный пункт, книжный магазин, прачечная, большой современный кинотеатр, за которым просматривался парк.

Но таким оказался не весь Абад. Окраины его были застроены частными одноэтажными домами сельского типа. Их окружали садовые участки. Вдали виднелись скопления серых панельных «хрущёвок» - так называемые микрорайоны.

Троллейбусы и автобусы были такие же, как в Москве. И народа в час пик в них оказалось столько же. Стиснутый телами, вцепившись одной рукой в поручень, Максим ехал до места не в самой удобной позе. К счастью, продолжалось это недолго, минут двадцать.

Учебный центр находился на самой окраине города, вплотную примыкая к одному из панельных микрорайонов. Вместе с потоком военных и штатских Максим пересёк КПП, проследовал мимо большого автопарка, забитого грузовиками, автобусами и «уазиками», и увидел трёхэтажные панельные корпуса.

Вокруг них сновали иностранцы в национальной военной форме - в основном, арабы, африканцы и афганцы. В этих зданиях они жили. Справа и слева от них располагались столовые – для лётно-технического состава, для слушателей, для преподавателей.

Переводчики направились в последнюю. В большом зале, за столиками на четверых, уже сидели их коллеги. В основном, молодняк до тридцати лет. Большинство из них явно не выспались.

Понятно, что в таком возрасте подолгу спать скучно, и вид у ребят был помятый. Но довольный. Они вдохновенно, наперебой делились ночными впечатлениями, периодически разражаясь хохотом.

Два немолодых капитана и майор сидели с постными лицами в углу и тихо беседовали.

На раздаче стоял строй тарелок с куриными яйцами - варёными, сырыми и жареными. То есть пищу старались разнообразить. Был ещё серый хлеб и тёплый напиток, цветом напоминавший крепкий чай, а вкусом – жжёный сахар.

От коллег Максим узнал, что обед здесь более или менее нормальный. И то слава Богу. А вот завтрак всегда такой - чисто яичный, не позволявший следовать пословице о том, что съесть самому, а чем делиться с другом.

После столовой все направились в клуб. Там проходила ежедневная политинформация. Преподаватели, переводчики и лаборанты рассаживались в зале и слушали последние политические новости, оглашаемые с трибуны кем-то из офицеров учебно-лётного отдела.

Политинформация сопровождалась официальными комментариями, и сидевшие в зале преподаватели должны были в точности донести услышанное до иностранцев в самом начале занятий.

А чтобы не допустить при этом политических ошибок, сообщения зачитывали медленно, как диктант, и желающие записывали всё слово в слово.

Иногда возникали проблемы: тексты готовили политработники, а зачитывали их технические специалисты, с трудом разбиравшие чужой почерк, мудрёные политические термины, иностранные фамилии и названия зарубежных СМИ, вроде «Ю-Эс-ньюс-энд-уорлд-рипорт». В такие минуты переводчики оживали и начинали вполголоса состязаться в каламбурах.

После политинформации Максим два часа переводил устную лекцию, заменяя «прихворнувшего» после выходных коллегу, и лишь затем отправился в бюро переводов.

© Владимир ДОБРИН

Profile

Профиль
vladimir_dobrin
vladimir_dobrin

Latest Month

February 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728    

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel